Промокнув написанное пресс-папье, он встал и обошел стол.
— Устраивает вас это в качестве договора, мистер Квин?
Эллери чуть не подскочил. Листок бумаги оказался чеком, а над подписью Финча, сделанной яркими зелеными чернилами, была проставлена сумма в пять тысяч долларов.
— Очень красиво, — пробормотал он. — Но давайте отложим пока вопрос о вознаграждении. Мне надо все обдумать и осмотреться. Я еще не решил окончательно, вы понимаете.
Финч помрачнел:
— Как вам угодно, разумеется.
— Пара вопросов, если не возражаете. Миссис Гимбол, вы имеете какое-нибудь представление о нынешнем состоянии дел вашего… скажем лучше — мистера Гимбола?
— Состоянии дел? — переспросила женщина, и в голосе ее промелькнули нотки беспокойства.
— Джо был плохим бизнесменом, — с горечью заметила Андреа. — У него ничего своего за душой не было. Плох в делах, как и во всем остальном.
— Если вас интересует его завещание, — вмешался юрист, — могу сказать, что он все оставляет Джессике Борден Гимбол. Но поскольку он фактически не оставил ничего, кроме долгов и страховки, в данных обстоятельствах это довольно циничный жест.
Эллери кивнул.
— Кстати, сенатор, я полагаю, вы ничего не знали о решении Гимбола изменить личность получателя страховки?
— Абсолютно ничего. Идиот!
— А вы, мистер Джоунс?
— Я? — Молодой человек поднял брови. — Откуда мне было знать? Мы с ним не были, как это говорится, в близких отношениях.
— Не означает ли это, что он проявлял к вам мало внимания, мистер Джоунс, или речь просто об отсутствии общих интересов?
— Я вас прошу, мистер Квин, — устало проговорила Андреа. — Что пользы от подобных шпилек? Джо тоже не ответил бы на этот вопрос.
— Ясно. — Эллери поднялся. — Вы понимаете, Финч, что, если я приму предложение, о том, чтобы это меня связывало по рукам и ногам, и речи быть не может?
— Полагаю это само собой разумеющимся.
Эллери взял свою трость.
— Я дам вам знать о моем решении в течение одного-двух дней, когда в Трентоне появятся новые факты. До свидания.
* * *
В понедельник вечером Эллери звонил в дверь квартиры Гимболов-Борденов на одиннадцатом этаже внушительного здания на Парк-авеню. Уже начинало темнеть. Безликий человек во фраке впустил его в гостиную, поражающую своей роскошью, и пошел доложить о его визите, а Эллери тем временем рассматривал картины и антикварную мебель, рассеянно подумав о том, из чьего же кармана оплачено все это великолепие. Одна только квартира обходилась, должно быть, где-то от двадцати до тридцати тысяч в год; а обстановка тянула на шестизначные цифры, если помещение, в котором он находился, могло служить критерием. Судя по всему, здесь витал дух Джаспера Бордена, а не утонченного, поэтичного джентльмена, которого он еще раз повидал накануне в морге Трентона.
Безликий человек бесшумно препроводил его в таинственную, слабо освещенную комнату с окнами, занавешенными бархатными портьерами, посреди которой восседал на инвалидной коляске, как умирающий король на троне, гигантский старик. За спиной у него в виде сурового стража стояла сиделка с внимательным взглядом. Поверх белоснежной манишки с бабочкой на нем был парчовый халат; на старческой морщинистой правой руке сверкнул замысловатый перстень-печатка. Для восьмидесятилетнего он сохранился на удивление прекрасно, подумал Эллери, пока не заметил характерную одеревенелость левой стороны его тела. Мускулы на левой стороне лица были неподвижны, и даже левый глаз смотрел не мигая, тогда как правый пытливо и с интересом взирал на него. Создавалось впечатление, будто старый Борден составлен из двух половинок — живой и умершей.
— Как поживаете, мистер Квин? — приветствовал он Эллери скрипучим голосом, причем произнесла эти слова правая половинка рта. — Прошу прощения, что принимаю вас сидя. И позвольте поблагодарить вас за заботливую и вежливую телеграмму в субботу вечером. Чем обязан вашему визиту?
В зале стоял затхлый дух, словно в склепе. Эллери видел, что перед ним, в сущности, живой труп. Темно-синие орбиты глаз были огромны и мертвенны. Однако, присмотревшись к его крепкому подбородку и хрящеватому носу, выделяющемуся на землистого цвета лице, Эллери понял, что у старого Джаспера Бордена еще достаточно сил, чтобы заставить считаться с собой. Его живой, подвижный глаз, пристально смотревший на него, действовал гипнотически.
— Благодарю за то, что согласились принять меня, мистер Борден, — быстро проговорил он. — Не будем тратить время на пустые любезности, которые вам только причинят лишние волнения. Вам известна причина моего интереса к смерти вашего зятя?
— Наслышан, сэр.
— Но миссис Гимбол…
— Моя дочь все мне рассказала.
Эллери промолчал.
— Мистер Борден, — снова заговорил он, — правда вещь любопытная. От нее не уклониться, но ее можно поторопить. Раз вы наслышаны обо мне, нет необходимости уверять вас, что мой интерес к подобного рода трагедиям беспристрастен. Вы можете ответить на мои вопросы?
Живой глаз пристально посмотрел ему в глаза.
— Вы отдаете себе отчет, мистер Квин, что все это значит для меня — для моего доброго имени, для моей семьи?
— Абсолютно.
Старик помолчал. Затем сказал:
— Что вы хотите знать?
— Я хочу знать, когда вы впервые узнали, что ваш зять ведет двойную жизнь.
— В субботу вечером.
— Вам никогда не приходилось слышать о Джозефе Уилсоне — человеке или имени?
Могучая голова медленно нагнулась один раз.
— Насколько мне известно, это по вашему совету ваш зять застраховал свою жизнь на миллион долларов.
— Верно.
Эллери протер стекла пенсне.
— Мистер Борден, у вас была какая-то особая причина на это?
Ему показалось, что угрюмые синие губы с правой стороны чуть выгнулись в подобие слабой улыбки.
— Если вы имеете в виду что-то криминальное, то нет. Я руководствовался принципом. Моя дочь не нуждалась в материальном обеспечении со стороны мужа. Но, — в скрипучем голосе почувствовались жесткие нотки, — в этом мире, где каждый мужчина стал безбожником, а каждая женщина потеряла всякое представление о порядочности, следует кому-то утверждать старомодные добродетели. Я человек прошлого, мистер Квин, некий анахронизм. Я все еще верю в Бога и семейный очаг.
— Что, надо воздать должное, правильно, — поспешил вставить Эллери. — Кстати, вы, конечно, не знали, что ваш зять…
— Ничем подобным он в жизни не был! — рявкнул восьмидесятилетний старец.
— Что Гимбол…
Борден проскрипел уже спокойно:
— Он был пес. Скотина. Позор и унижение для всякого человека, имеющего принципы.
— Я прекрасно понимаю ваши чувства, мистер Борден. Я хотел спросить, знали ли вы об изменении, внесенном им в страховой договор по части бенефициария?
— Знай я, — проревел старец, — я бы придушил его собственными руками, не смотрите, что я немощен и прикован к этому чертову креслу!
— Мистер… Позвольте личный вопрос, сэр, при каких обстоятельствах Гимбол обручился и обвенчался с вашей дочерью? — Эллери кашлянул. — Вы прекрасно понимаете, что я прибегаю к конвенциональным терминам за неимением более точных слов.
На миг живой глаз яростно вспыхнул, потом старец прикрыл веко.
— Мы живем в странное время, мистер Квин. Лично мне Джозеф Гимбол всегда был не по душе. Мне он казался слабаком, пустым человеком, слишком красивым и безответственным даже по отношению к самому себе. Но моя дочь безумно в него влюбилась, и я не мог отказать моему единственному чаду в толике счастья. Моя дочь, вы же знаете, — он помолчал, — была несчастна в первом браке. Выйдя замуж совсем молоденькой, она пережила трагедию: ее первый муж, очень достойный молодой человек из незапятнанной семьи, занимающей высокое положение в обществе, умер у нее на руках от пневмонии. Когда через несколько лет объявился этот Гимбол, Джессике было уже сорок. — Могучее правое плечо дернулось. — Вы же знаете женщин.
— А финансовое положение Гимбола в тот период?
— Нищ, как церковная крыса, — гаркнул Борден. — Матушка его хитра и коварна, сущая дьяволица, и я не удивлюсь, если это ее ненасытное тщеславие толкнуло его на двоеженство. Джозеф Гимбол не способен был и мухе перечить, куда уж тут, когда за дело взялась эта бестия. У Джессики было достаточно приличное собственное состояние — наследство от ее первого мужа плюс то, что она получила от моей дорогой супруги, — и, конечно, я не мог позволить ей выйти замуж без… У него ничего не было за душой. Ни полушки. Я взял его в дело. Думал, как-нибудь обойдется. Я дал ему шанс. — Голос стал слабеть. — Пес, неблагодарный пес. Ведь мог быть моим сыном!
Сиделка подала сигнал, что Эллери пора уходить.
