будет теперь? Сегодня Митя вызвал Хрептовича на дуэль. Еще бы, после всего того позора, что обрушился на его бедную голову, это и не мудрено. Ни один человек, дороживший своей честью, не посмел бы терпеть столь унизительного положения, когда нареченную невесту после благословления самим Императором одаривает вниманием чужой, посторонний мужчина.
Так не должно было закончиться, только не так, не так!
Однако Леопольд, Мари слыхала, как он объявлял матери в кабинете, утверждал, что Митя не стерпел позора и вызвал графа. Братец же собрался сопровождать Иринея ранним утром к месту.
Мари тут же сделалось дурно. Затряслись от страха руки, ослабли и подкосились ноги, в животе все сжалось в комок, противный и липкий. Она с превеликим трудом вернулась в свою комнату и теперь ходила по ней кругами, размышляя, к чему все придет. Она одна виновата, но видит Бог, не хотела такого исхода! Что же теперь? Как быть? Что предпринять, чтобы исправить сложившуюся ситуацию? Мать расставила слуг и не выпускает из дома, будто чует. И Мари мечется и не знает, что же сделать, чтобы избавить Дмитрия от нависшей угрозы?
Казалось бы, дуэль — не редкость. И большинство из них решалось примирением. Однако не того был нрава Арсеньев, чтобы договориться с тем, кто хотел растоптать его честь. Он никогда не примирится с врагом. И, наверное, не простит ее. Мари понимала, что уничтожила все сама, пусть и ради благой цели, но ни Митя, ни друзья его об том не ведают, а потому не представляла, как действовать, чтобы хотя бы спасти ему жизнь. На том балу, когда Ириней с наглостью и надменным лицом приглашал ее из раза в раз на танец, а она не смела отказать, Мари видела взгляд Арсеньева. Если бы можно было заключить самую страшную бурю в один только взгляд, то был бы он — с такой черной ненавистью, непониманием он смотрел на нее и Хрептовича. А она молча кружилась в легких па, в голове лишь отсчитывая такт, не смея выдать, как тяжело было, как трудно переставляла она ноги, как не могла даже слезам дать волю, ибо тогда нарушила бы свое обещание. На том балу она верила, что все — во благо. Теперь же понимала: ее обвели вокруг пальца, обманули, использовали в своих интересах мать и Ириней. А она потеряла все, лишилась даже призрачной надежды на счастье.
Но ведь она может хотя бы попытаться? Ей очень нужно все рассказать Мите, объясниться с ним, донести правду. Тогда возможно, он поверит ей, и они совершат побег, скроются в имении Арсеньева, обвенчаются там. Потом никто не сможет отменить венчание и мать не посмеет чинить препятствия. В юной душе Мари оставалась хрупкая мечта, как в романах о любви, преодолеть испытания и обрести счастье.
В голову тут же пришла идея выбраться из дома. Мари не выпускали, стерегли все двери. Но не может же удача совсем отвернуться от нее?
Дверь светелки хлопнула и в комнату вошла Дуняшка.
— Ох, барышня, беда! Братец ваш с графом в кабинете заперлись. Велели свечи жечь, да принесть туда закусок и штоф водки. Никого не пущают. Матушка ходит вокруг, волнуется. Но отчего-то будто радостна. — девчонка испуганно перекрестилась. — Грех перед таким делом-то радоваться. Не к добру это!
— Послушай, Дуняшка, я должна выйти. Мне позарез надо найти Митю и объяснить ему все.
— Что вы! Что вы! — Дуняшка с выпученными глазами уставилась на юную хозяйку. — Прознают, барыня с меня шкуру спустит! Засекут до смерти, что пошла с вами в сговор!
— Я тебя умоляю! — Мари упала перед ней на колени. — Помоги мне, Дуня! Я должна найти его! Нельзя, чтобы он стрелялся.
— Митрий Василич-то офицер, он хорошо стреляет. — предположила девчонка, силясь поднять Мари на ноги. — Может, обойдется, а? Он же на войне был, он же воевал с самим хранцузом.
— Дуня, он сам графа вызвал. Сам, понимаешь! Он не будет стрелять в Хрептовича. Это лишь сатисфакция.
Дуняшка уставилась на Мари, не понимая странные для нее слова.
— Ему нужно лишь мести. Он не намерен примиряться с графом.
Служанка охнула, когда поняла, о чем толкует барышня.
— Что же делать-то?
— Помоги мне, молю!
— Но как? Что я сделать могу?
— Одолжи мне свой салоп и платье. Я выйду незамеченной, а ты останься в моей комнате.
— А вдруг ваша матушка прознает? — Дуняшка от страха начала заикаться.
— Запрись и никого не пущай. А ежели будут ломиться, рыдай и кричи, чтобы оставили тебя в покое.
Девчонка еще мгновенье сомневалась, а потом махнула рукой, полная решимости помочь хозяйке.
— Эх, была-не была, Мария Карловна. Ежели Дмитрия Васильевича убьют, вы же себе не простите. Скидайте платье, а то ужо два часа по полуночи почти! А вам торопиться надобно.
* * *
Каким-то чудом Мари удалось выскользнуть через черную лестницу. Чтобы не привлекать внимания она вооружилась ночным горшком, посильнее накинула капюшон на голову и согнувшись под непривычной тяжестью ведра, прошмыгнула мимо караулившего двери камердинера Лео. Тот разомлел и уснул на стуле рядом с печью и в полутемном коридоре не сообразил, что перед ним не Дуняшка, а хозяйская дочь.
— Угомонилась барышня, али рыдает?
— Угу, — только и ответила Мари, пытаясь подрожать служанке и поскорее шмыгнула во тьму черной лестницы.
Сердце билось часто-часто, колотилось, что есть мочи. От страха, с непривычки Мари еле дотащила ведро до первого этажа. Ступени были круты, сбиты, совсем не такие, как на парадных, отделанных мрамором лестницах, и девушка чуть не навернулась, спускаясь впопыхах впотьмах. Бросив ведро и запахнув салоп, она опрометью кинулась на улицу, чтобы не приметили, не догнали. Дух перевела только через квартал, когда поняла, что удалось сбежать и никто не гонится за нею.
Что делать дальше, Мари не знала. Наверное, следует идти к дому Воронцова. Не в казармах же им обсуждать детали дуэли. И не на казенной квартире. Дуэли — вне закона, о таком не говорят во всеуслышание. К тому же она знала — что Марин, что Арсеньев были частыми гостями у Мишеля. Потому следовало идти именно туда.
На улице сгустилась ночная тьма. Поднималась метель. Время лихое — заполночь, когда добрые люди не станут шастать по улицам. Мари знала, что может произойти все, что угодно, но выхода не было. Страх гнал ее вперед, заставляя утопать в снегу, спотыкаться о булыжную мостовую и нестись, выбиваясь из сил, задыхаясь от быстрого бега, в сторону украшенного огнями, никогда не спящего центра.
Ей в след
