не желает. Да к тому же, сюда с минуты на минуту явится сам Лео.
— Что же мне делать, Мишель? Я хочу всё исправить. Как? Как же мне быть?
— Помнится, однажды я просил вас не разбивать бедное сердце Арсеньева. Я не просто так говорил тогда, Мари. Митя многое вынес, был в плену, был ранен. Он страдал от неразделённой любви и разочарований, но думал, что обрёл своё счастье рядом с вами. Вы же лишь играли его чувствами. Больше я не стану ничего говорить, дабы не лезть не в своё дело, но поймите, уже ничего не исправить. Вызов сделан, утром на Строгановской даче будет дуэль. Мы могли бы сговориться, закончить примирением, но Костуй никогда не пойдёт на это, так глубоко он оскорблён. А потому вам следует вернуться домой и ждать разрешения ситуации. Теперь всё в руках Всевышнего. Возвращайтесь домой.
Мари застыла, переваривая жестокие слова. Да, она была виновата, но это было невыносимо. Она же действовала так не по своей воле. Но разве ж объяснишь?
— Я пришла сюда пешком.
Воронцов вздохнул.
— Я вызову вам извозчика. Не дело юной барышне шататься по улицам посредине ночи в метель.
Он достал из кармана монетку и приказал Прохору бежать за шарабаном.
Ждать долго не пришлось. Через пару минут швейцар весь в снегу заглянул в парадное и жестом подозвал Мари к двери. Все это время Воронцов молчал, вперившись взглядом в мраморный бюст у основания лестницы, показывая тем самым свое к ней отношение.
Ничего другого не оставалось, как уйти.
Слезы застили глаза. Обида поглотила всю её. Мари, будто истукан, сидела в повозке и беззвучно глотала слезы. Не должно было быть дуэли, не должно. Внезапно её озарила мысль — яркая, словно луч солнца в непроглядной тьме. Она не поедет домой, она отправится к Строгановским дачам. Она остановит дуэль там. Пусть это обернётся позором, пусть станут судачить в каждом доме, но так Митя хотя бы останется жив.
Мари постучала в окошко, призывая извозчика. Тот, услышав стук, потянул вожжи и протяжно закричал лошади «тпру».
— Чего изволите?
— Я передумала ехать домой, передумала! Везите меня к Строгановской даче.
— В своём ли вы уме, барышня? Это ж совсем в другую сторону. Туда и ехать далече, только на рассвете будем.
— Пожалуйста, поезжайте, я заплачу.
— Князь оплатил с лихвой. Только что там делать? Один лес и снегу по пояс, на дачах только летом живут.
— Везите поскорее, прошу вас! — потребовала Мари.
— Хозяин — барин! — пожал плечами возница и потянул за поводья, разворачивая захудалых кобылок.
Глава 63
Воспоминания. Часть 10-я. Дуэль
Туман стелился над белым настом, укрывая все вокруг густой пеленой. Ноги, обутые в коротенькие ботиночки, вязли. Снег сыпался в обувь, забирался под длинную юбку теплого, из шерстяной фланели платья. Ноги промокли насквозь еще у дома Мишеля, и теперь, с каждой минутой стыли все более, угрожая возможной лихорадкой. Но то — все равно, думала Мари. Ей теперь все — одно, столь чудовищной была реальность этого утра.
Страх, неконтролируемый, неописуемый поселился осязаемым клубком внутри, сжал ее душу цепкими когтистыми лапами, не давая вдохнуть даже глотка морозного воздуха.
Возница остановил старенькую крытую карету, запряженную двойкой захудалых лошаденок на опушке реденького, низкорослого леса неподалеку от Строгановской дачи. Мари, обезумевшая, не соображавшая толком, отпустила его, высыпав в мозолистую ладонь горсть монет из маленького кошеля, не пересчитывая, — все, что было у нее из редких карманных денег, выделенных «на булавки». О том, что Воронцов оплатил ей извозчика, Мари напрочь позабыла. Как будет потом добираться домой, девушка не думала — целью ее стало успеть. Не дать случиться ужасному, тому, чему виною была только она — и в глазах людей, и, что самое страшное, по мнению Мити.
Она пробиралась сквозь опушку, торопясь, но ноги плохо слушались — то ли от глубокого, непролазного снега, то ли от испытуемого ужаса. Только бы поспеть! Только бы не дать случиться непоправимому!
Туман, стелившийся вдоль речки по снежному насту, чуть отступил — Мари уже достаточно удалилась и от Черной речки, и от дач, углубившись в лесок. И она разглядела, наконец, в отдалении несколько мужских фигур. Мари рванулась туда, выглядывая единственного, ради кого, нарушая все мыслимые правила приличия, дрожа от холода и страха, примчалась сюда ранним зимним утром.
Фигуры расступились, стали расходиться и это означало только одно — началось! Мари остановилась, вглядываясь в людей, определяя, где же он? Меж тем, по двум сторонам от двух дуэлянтов стояли пары мужчин, по всему — секунданты. Двое же в центре шли, считая шаги, сближаясь, к барьеру — ящику из-под дуэльных пистолетов, брошенному где-то посередине между ними прямо на снег. Шаг, другой, третий… Один из соперников опускает пистоль, целясь в землю. Раздается пронзительный выстрел. А следом за ним другой. Вороны — бесстрастные свидетели ужасающей трагедии взмывают с деревьев, кружат в сероватом предрассветном небе, каркают, оповещая мир о безумстве, только что свершившемся.
Мари опустила голову, переводя взгляд с птиц, с надеждой пытаясь разглядеть мужчин, но у барьера стоял только один. Дым валил из его пистолета, поднимаясь тонкой, острой струйкой в небеса. Второй человек лежал и даже отсюда, издали Мари видела, как на белом снегу под мундиром темно-зеленого сукна расплылось страшное кроваво-красное пятно.
Мари остолбенела в немом ужасе. Крик застрял в ее горле, не успев вырваться, и она медленно опустилась на колени, не заботясь о том, что может простыть.
Слишком поздно!
К упавшему бросились друзья, но Мари уже было ясно — трагедия свершилась. Она не успела, не спасла! Она во всем виновата, только она! И от этого осознания она взревела, как раненная волчица, но вой этот вышел утробным, скорее глухим стоном, чем криком. Ее не слышали, не видели, занятые лишь последствиями дуэли.
— Мари! Откуда ты здесь? — Наконец заметил ее Леопольд.
На лице его, перекошенном от волнения и страха, что присутствующие увидят ее, заметят, отпечаталась не братская любовь и забота, а злость.
Ненавистный Хрептович, из пистолета которого наконец перестал валить дым, тоже заприметил тоненькую девичью фигурку, увязшую в снегу на полянке чуть в отдалении. Он торопливо сунул оружие второму секунданту и бросился к Мари, преодолевая сугробы.
«Это я виновата! Только я!» — Билась в висках единственная мысль.
Мари упала на колени. Снег слепил глаза, таял, смешиваясь с влагой на ее лице. Картинка поплыла, размываясь. В ушах зашумело.
Вокруг вдруг стало темно и мертвенно тихо,
