сейчас же компания идет против педофилов. Где встретиться? Здесь, в его квартире? А вдруг это его специально заманивают. А вдруг кто-то уже руки потирает? Например, кто-то наткнулся на его переписку. Они ж там любую почту могут прочитать. Как же иначе? И взяли специально фотографию ему прислали. Он пригласит, они и придут. Здравствуйте, Виктор Петрович уважаемый. Так вы, оказывается, педофил? Вот хорошо, вы нам статистику поимки педофилов поправили. Пожалуйте в машину. Посадим вас в тюрьму, защитим от вас бедных невинных девочек.
Вот тут-то Виктор Петрович и пришел в ярость. Что же это такое делается? Где вы видели невинных девочек? Невинная?..
Да, ответил он сам себе. Невинная. Но она свое фото голое присылает мужчине, это от чего? От невинности? Опять сел за стол, кликнул мышкой и посмотрел на появившееся на мониторе изображение, долго смотрел. Да, сказал про себя, она невинная. Она девочка, у нее гормоны.
А я? У меня что? Гормоны или хрен собачий? У меня такие гормоны, что я на стену лезу. Ну ладно, я старик, я жизнь прожил. Я должен уметь отвечать за свои гормоны. Но я не умею. Расстрелять меня за это!
Виктор Петрович пошел на кухню и долго умывался холодной водой. Вернулся в комнату, монитор к этому времени, к счастью, погас. Теперь на нем опять было звездное небо, звезды неслись навстречу Виктору Петровичу, как будто он летит среди них в прозрачной капсуле.
А чего я, собственно говоря, боюсь? Что посадят меня? Чего я испугался, тюрьмы? Я старый, сзади я там никому не нужен. Ловушки мне устраивать? Та клал же я на ваши ловушки с предметом.
А вдруг это не ловушка? А вдруг она сама прислала фотографию? Не побоялась. Не побоялась неизвестно кому, другу какому-то по переписке, прислать свою такую фотографию. А ведь ей тоже страшно было. Не страшно девочке в шестнадцать лет? Очень страшно. Но желание, чтобы я увидел эту фотографию было сильнее страха. Так что, получается, я трусливее этой девочки? Я понтоны ставил под огнем, мосты чинил под бомбами. А после войны сколько грозили? Расстрел, расстрел! Да расстреливайте на здоровье, сажайте сколько хотите, я свое знаю. И я, получается, трус, а она — нет.
Все! Пусть она придет. Пусть будет, как будет. Пан или пропал. Пропал так пропал. Хер со мной. Пойду сидеть, сдохну, в конце концов, сколько там мне осталось. Кому я нужен? Кто обо мне заплачет? Да никто. Никто. Сын сколько лет не отзывается. Никому я не нужен. Никому я, мать твою, не нужен. Никому! И нахер пошли ответственные товарищи из карающих органов. Нахер!
На этих выкрикнутых про себя Виктором Петровичем словах в комнату переваливаясь вошла собака. В зубах у нее был поводок. Виктор Петрович смотрел на нее и на глазах у него выступили слезы. Да, вот о ком он не подумал.
Трус он или не трус — неважно. Он не встретится с девушкой, которая прислал письмо. Он не имеет права. Он не имеет права. Как же так? Ничего не болит, а жить нельзя.
В каком-то оцепенении он надел собаке ошейник, пристегнул поводок. Сам влез в свои летние босоножки, взял палку, опираясь на которую чувствовал себя увереннее. Открыл дверь, пропустил собаку, закрыл дверь. Вызвал лифт. Выходя из подъезда, зажмурился от яркого солнца, собака пошла влево в сторону Пушкинской. Мимо проехала по двору машина. Семерка, отметил он про себя. В машине соседка сверху, еще кто-то.
В проходе между домами увидел трех каких-то странных мужиков. Мужики блондины все трое, похожие друг на друга, как братья. Один лежит у стены дома, второй встал и помогает подняться третьему.
Виктор Петрович на всякий случай взял короче поводок, он знал, что собака не выносит пьяных. Но ее реакция превзошла все ожидания. Бедная закормленная до полного отупения, еле двигающаяся собака вдруг рванулась с совершенно не свойственной ей злобой, дико зарычала, почти вырвала поводок из руки Виктора Петровича. И с таким рычанием, свидетельствующим о намерении немедленно вцепиться зубами, кинулась на стоявшего к ней спиной одного из блондинов. Виктор Петрович все-таки в последний момент удержал ее, она почти повисла на поводке, да что за черт в нее вселился? Блондинистый мужик повернулся, посмотрел на собаку, на Виктора Петровича. Как показалось Виктору Петровичу, подумал… И вдруг очень ловко ударил собаку ногой. У Виктора Петровича потемнело в глазах.
Он услышал в голове свой собственный крик — что ты делаешь? Но уже сделал это, со всего размаху звезданул ударившего собаку блондина палкой по голове. Тот, естественно, упал. Двое других тут же вскочили, схватили упавшего и поволокли в сторону Пушкинской. Виктор Петрович остался стоять, замерев с палкой в руке.
Глава 61
Багатяновский спуск, бывший переулок Кировский
Фотография, которую мать подследственного передала судье Котову, вызвала его интерес, он вспомнил другую молодую женщину. Сходство ее с девочкой на снимке было таким выразительным, что судье Котову захотелось проверить это обстоятельство. Случайное ли сходство? Очень похоже, что нет. Лебедева Лена…
В начале семидесятых, когда Николай Котов еще не стал судьей, а только собирался призваться в армию, эта Лебедева жила в том же дворе, что и он. Мама ее куда-то уехала и все никак не возвращалась. Маленькая, худенькая, черненькая, застенчивая, сторонящаяся людей, жила в квартире на первом этаже, дверь слева, обитая темно-коричневым дермантином.
Жила, как полудикая, совершенно одна. Но, надо ей отдать должное, «здрасьте — спасибо — пожалуйста», это у нее всегда. Одета, причесана, все у нее в порядке, и не только Колиной маме присматривать за ней не надо, а эта Лена и сама, если что, за кем-нибудь присмотрит.
И, такое дело, живет она, как уже отмечалось, совершенно одна. Никто ей не указ. А никаких пьянок-гулянок, никаких парней, ничего этого нет. И хоть она роста небольшого, но фигура вполне красивая, все на месте, но в меру. А на лицо вообще!..
И Николай Котов в глубине души понимает, что красивее этой Лены никого ни во дворе, ни в школе нет. Так что показаться с ней очень даже не стыдно. Но она посадила перед собой Колю и доступно ему объяснила, что ухаживать за ней не надо. А почему не надо? А потому, что она Колю знает с детства. И он ей почти как брат. И именно поэтому не может быть даже речи о том, чтобы вот так вот ни
