ты не хочешь думать. Она может смягчить некоторые сцены или похоронить их на очень долгое время. Выставить своего рода щит. Проблема сейчас в том, что этот щит прикрывает и твоих родителей.
– Я хочу попробовать, – сказала я, всегда готовая угодить. – Только можно не сегодня?
– Хорошо. Не сегодня.
– А вы принесли какие-нибудь книги? – спросила я.
Она выпрямилась, улыбаясь, и ответила:
– Может быть.
– Может быть?
Но она уже думала о другом. На руках ее были черные перчатки, и она крутила ими, как будто что-то плела.
– Это предмет моего особого интереса. Память.
Детектив наблюдал за нами.
– Мы обязательно научимся использовать ее, – сказала она.
* * *
Паутинка чьих-то волос щекочет мне кожу. Это первое, что я осознала, прежде чем комната вынырнула из темноты. На Мур Вудс-роуд потолки тоже были белыми. В первые мгновенья хочется потянуться, но потом вспоминаешь, что это невозможно. Начинаешь ежедневную проверку: где болит, какие за ночь случились выделения, приподнимаются ли ребра Эви – в какие-то дни ее дыхание становилось еле заметным.
Я подняла руки, ожидая, когда настоящее вернется ко мне.
Стены оклеены обоями в цветочек – Отец ни за что не одобрил бы такие.
Эви уже проснулась, лежала на своей половине кровати и смотрела на меня.
– Эй, – сказала она, уже такая взрослая.
Перекатившись на мою сторону, положила голову мне на грудь. С тех пор как я спала в кровати не одна, прошло уже несколько лет, но мое тело до сих пор иногда тосковало по ощущению уюта. Чтобы заснуть, я переплетала свои ноги и руки и притворялась, будто одна рука и одна нога принадлежат мне, а другие – кому-то еще. Одно время – когда я только переехала в Нью-Йорк, – я старалась так не делать. Это оказалось невозможно. И я позволила себе поддаваться этой слабости: в конце концов, свидетельницей этого унижения становилась только я.
В стоимость нашего пребывания входил завтрак.
– Вот, в этом ты вся, – сказала Эви.
В полутемной комнате, находившейся сразу за баром, мы сидели друг напротив друга, из окна виднелась автостоянка. На лицо Эви падал бетонно-серый свет. Она сидела на стуле, подобрав под себя ноги, и водила пальцем по высохшим следам вчерашней выпивки, оставшимся на столе. Есть она не хотела.
– Ты точно не голодная? – спросила я, когда принесли еду. Остывшие треугольнички тостов, сложенные замысловатой серебристой фигурой, и лужица жира в тарелке, подрагивавшая, когда качался стол.
На ее лице мелькнула улыбка:
– Определенно. Но все равно – спасибо. Ты всегда так заботилась обо мне.
– Ну, кто-то же должен был.
Она подняла на меня глаза.
– А ты помнишь Эмерсона? – спросила она.
Я забыла, но, когда она спросила, сразу вспомнила. Эмерсон – мышь.
Это было еще в Эпоху привязывания. Время от времени Эмерсон появлялся у нас в комнате, пробегал через Территорию или выбегал из-под двери. Мы назвали его в честь редактора нашего иллюстрированного словаря, Дугласа Эмерсона, который, по моим представлениям, должен был непременно носить очки и сгорбившись сидеть в кабинете, набитом книгами.
Позднее всякий раз, как я замечала мышь, пробегавшую мимо порога моего кабинета в ранний утренний час, я швыряла в нее каким-нибудь документом. Но Эмерсона мы не боялись. День за днем мы ждали, когда же он снова к нам придет.
– А я так и подбираю бездомных животных, – сообщила Эви.
Однажды около ее съемной квартиры в Валенсии, рядом с пляжем, появился одичавший кот. Тощий и, по всей вероятности, старый. Под шерстью легко прощупывались ребра. Одна задняя лапа оказалась искривлена. Эви загнала его в угол во дворе и отнесла к хирургу-ветеринару.
– Он был просто бешеный, – рассказывала она. – И ветеринар тоже так сказал.
Кот перенес операцию на ноге, которая длилась несколько часов. А еще его пришлось оставить на ночь под медицинским наблюдением. Эви выложила больше пяти сотен евро за лечение. Через две недели после того, как кота выписали из лечебницы, он мирно скончался у нее в постели.
– Друзья считают меня ненормальной, – сказала Эви.
Я смотрела в свою тарелку и молчала.
– Лекс?
Я расхохоталась.
– Ох уж этот кот, – произнесла она. – Господи!
Тоже засмеявшись, Эви потянулась к моей чашке и сделала оттуда глоток.
После завтрака Эви вдруг почувствовала усталость. Просидев около получаса в ванной, она вышла оттуда, держась руками за живот, вся в холодном поту.
– Не следовало нам сюда приезжать.
– Тебе не следовало сюда приезжать, но это я уже говорила.
– Прости меня, Лекс.
– Давай-ка я одна схожу на встречу. А ты пока побудь здесь. Отдохни.
– Но я ведь приехала ради этого.
– Все равно там будет скукота. И я справлюсь.
Я взяла сюда свой самый строгий деловой костюм: пиджак аспидного цвета и зауженные прямые брюки. Эви со своей кровати наблюдала, как я одеваюсь. Ее улыбка становилась шире.
– Глядя на тебя, можно подумать, что ты собралась перевернуть мир.
Все документы хранились у меня в аккуратном кожаном конверте, который я взяла на работе. Проверила, все ли на месте, и засунула его себе под руку.
– Твои родители могут тобой гордиться, – добавила Эви, и я поцеловала ее в лоб. – Но, говоря по правде, я сама тобой горжусь. Это считается?
– Да, – ответила я. – Это даже лучше.
* * *
Потолок на Мур Вудс-роуд был таким же белым. Под ним мы с Эви коротали месяцы. Сначала я отмечала даты в своем дневнике, но через какое-то время пропустила вторник, затем выходные. Записи – все одинаково банальные – ничего не давали. Различить, что в какой день я писала, не представлялось возможным. Случилось ли это два дня назад или три?
Мы погружались в топь времени.
Наши занятия стали беспорядочными. Мы начали изучать Содом и Гоморру, особое внимание уделяя греху мужеложества и его прогрессирующему распространению в современном мире. («Мужчины Содома у наших ворот», – произнес Отец с такой убежденностью, что я выглянула из кухонного окна, ожидая увидеть толпу этих мужчин.) О том факте, что Лот предлагал отдать толпе своих дочерей, Отцу сказать было особо нечего.
– Он жертвовал ими, дабы защитить Ангелов[43], – только и заявил он. И сразу же после этого перешел к гибели жены Лота, с которой известная метаморфоза произошла оттого, что она оглянулась.
– Зачем она оглянулась? – спросил Отец.
Я вспомнила об Орфее, который тоже оглянулся – на самой границе подземного царства.
– От беспокойства? – предположила я.
– От тоски, – ответил Отец.
В последнее время тоска по прошлому стала одним из самых страшных наших грехов.
Мне уже казалось невозможным, что Кара и Энни по-прежнему встречаются за спортивным залом в обеденный
