было написано, что их можно использовать для подвесных корзин или для собак. На судебном слушании по делу Матери обвинение несколько раз подчеркнуло этот факт. Еще бы – готовый заголовок. Я часто представляла себе, как именно Отец их покупал. Как он ходил между рядами хозяйственного магазина – возможно, это был B&Q, – выискивая нужные ему инструменты. Что он брал на входе – тележку или корзину? Перебросился ли парой слов с молодым человеком на кассе? Попросил ли пакет для покупок?
Наручники он покупал отдельно, в онлайн-магазине.
Цепи сковали нас полностью. Больше не было вечерних вылазок на Территорию; ночных чтений «Мифов Древней Греции» – тоже. Не было больше «Таинственного супа». Не было возможности высвободиться и сходить в туалет или на горшок, который стоял в нашей комнате. Прежде чем обмочиться в первый раз, я кричала Матери два или три часа, пока позыв не превратился в боль, затем – в агонию. С осознанием того, что сразу после наступит облегчение. Ной хныкал весь день. Шагов Отца я не слышала с самого раннего утра.
– Да где же они? – простонала я Эви.
Низ живот вздулся и горел; я старалась не двигаться. Подтянула колени к животу.
– Все пройдет, Лекс. Держись!
Я заплакала. Я ничего не могла сделать.
– Ничего не пройдет.
Похожее чувство я испытала потом в такси, когда мы с Девлин ехали в аэропорт. Это была одна из наших с ней первых деловых поездок. Шел дождь, дороги оказались запружены водой и транспортом. Плотный ряд машин в каждой полосе. За час мы почти не продвинулись.
– Сколько еще? – спросила Девлин, и водитель рассмеялся. Девлин посмотрела на свои часы и сказала: – Мы опаздываем на самолет.
– Нет. Должен быть какой-то выход… – возразила я.
– Лекс! – воскликнула она и вскинула руку, показывая на машины, стенами стоявшие вокруг нас: – Ты только посмотри.
– А в аэропорт нельзя позвонить?
– Они не станут задерживать самолеты. Даже ради меня.
Снова беспомощность – такая же, как тогда, в нашей комнате на Мур Вудс-роуд, когда под меня струилась теплая моча. Я представила, как наш самолет сдает назад.
– Мы можем заплатить, – сказала я водителю.
Схватила сумочку и стала нащупывать там свой бумажник.
Он снова расхохотался, на этот раз громче.
– Оставьте деньги. Сейчас они никак не помогут.
* * *
– Лекс, – позвала меня Эви.
Ночь. Я забылась сном и не сразу смогла заговорить. Я рассердилась на нее.
– Лекс?
– Что?
– Дэниел больше не кричит.
– Что?
– Уже три дня.
– Откуда ты знаешь?
– А ты не заметила? Тишина. Раньше такого не было.
– Он просто стал старше.
– Но разве это не странно?
– Он просто взрослеет.
– Но он все равно еще крошечный.
– На что ты намекаешь?
– Не знаю.
– Тогда спи.
– Но разве это не странно?
– Эви, все будет нормально.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Молчание длилось так долго, что я уже думала, она опять уснула. Но прошло еще полчаса, и опять:
– А все-таки почему же он не кричит?
Я закрыла глаза и мысленно вызвала образ Дэниела, вот он – маленький, теплый – лежит в родительской постели. Он уже подрос и теперь может спокойно проспать всю ночь.
Глаза Эви, круглые, как у опоссума, смотрели на меня из темноты.
– Не знаю, – сказала я. – Я не знаю.
* * *
Встреча с комитетом закончилась, пора домой. Мы купили кофе, ланч с собой и молча пошли к машине. Солнце просачивалось сквозь облака; там, куда падали его лучи, верещатники загорались бронзовым блеском. Билл припарковал машину около паба, и я взглянула на окно нашей спальни в надежде, что там мелькнет лицо Эви. Окно оказалось закрыто, и ее лицо там не мелькнуло.
– Вы были великолепны! – сказал Билл. – Правда. Мне даже не пришлось ничего добавлять.
– А вы планировали?
– Я, наверное, не так выразился. Я только хотел сказать, что вы произвели на всех очень сильное впечатление.
– Спасибо.
Мимо прошла группа устрашающего вида мужчин с голыми торсами, они оглядели меня с любопытством. Не как девочку А, а как незнакомку, которая надела костюм в самый жаркий день лета. Я вытащила из сумочки темные очки. Теперь я – нездешняя, как впрочем, и раньше.
– Думаю, нам не придется долго ждать. Несколько дней, может – неделю, – сказал Билл. – Ну что – готовы?
Он тронулся с места и, воспользовавшись тем, что на меня теперь можно не смотреть, произнес:
– Ваша мама гордилась бы вами.
Я не ответила. Его слова сели с нами в машину, как какой-то мрачный пассажир.
После обнародования нашей истории дом странным образом сам сделался героем новостей. Мать попросила его продать, когда ее арестовали. «Кайли Эстейтс» – компания, которая находилась в одном из соседних, оканчивающихся на «-филд» городков, разместила следующее объявление: «Мур Вудс-роуд, 11. Отдельный дом для семьи, с четырьмя спальнями и прекрасным видом из окон, центральная улица города в шаговой доступности. Имеется небольшой, готовый к ландшафтным работам сад. Возможно, потребуется некоторый ремонт». Несмотря на то что в течение нескольких недель события, происходившие в доме, нигде не упоминались, объявление не вызвало большого интереса. На фотоснимках виднелись грязные ковры, облупившаяся краска и верещатники, захватывающие сад. В конце концов один местный журналист вытащил нашу историю на поверхность. «Дом Кошмаров выставлен на продажу и позиционируется как дом для семьи». После этого «Кайли Эстейтс» затопила волна интереса. Люди спрашивали – нельзя ли посмотреть на дом в сумерках; они приходили с камерами; пытались отодрать кусок обоев, чтобы унести с собой. Затем объявление удалили, и дом начал гнить.
Мы свернули на Мур Вудс-роуд, и Билл, переключив передачу, сбросил скорость.
– Вы знали соседей?
– Нет. Но вот здесь паслись лошади. По дороге из школы домой мы останавливались и разговаривали с ними. Но они нас не запоминали.
– Вы что, кормили их?
– Кормили? Нет. – Я рассмеялась.
За окнами машины молчаливо вырос дом.
– Кормить их мы никак не могли.
Билл вырулил на подъездную дорожку и заглушил мотор.
– Выходить будете? – спросил он.
Каркас дома возвышался на фоне белого неба. Стекла были или разбиты, или отсутствовали. В окнах спален на втором этаже болтались обрывки штор. Крыша провалилась внутрь и выглядела как чья-то физиономия после удара.
– Конечно, – ответила я.
Здесь оказалось прохладнее – со стороны верещатников дул ветер, знаменуя собой конец лета. Я дошла до стены и взглянула на сад. Кучи мусора и сорняки по пояс. В траве запутались старые обертки и обрывки тканей, в которых невозможно было распознать одежду. Круги выжженной земли остались там, где разводили костры местные подростки. Билл стоял у парадной двери и что-то говорил,
