— Я никогда не утверждала, что знаю поло профессионально, — напряженно сказала Лес.
— В прошлом, вероятно, ваши советы были очень полезными для Роба. Я вспоминаю также наш разговор в Париже. Вы сказали мне, что желаете вашему сыну только самого лучшего. Вы действительно этого хотите? — с сомнением спросил он.
— Да.
— Тогда вы должны передать бразды правления мне. Вы не сможете научить его тому, чему могу научить я. А если попытаетесь, то это замедлит его развитие в спорте, — веско проговорил Рауль. — Это то, к чему вы стремитесь?
— Конечно, нет.
Лес тесно переплела пальцы. Она согнулась над огнем, поставив локти на колени и низко опустив голову.
— Два человека не могут по-разному объяснять ему, как нужно делать одну и ту же вещь. У него должен быть только один авторитет. Когда ребенок идет в школу, он оказывается отделенным от родителей и высшим авторитетом для него становится учитель. Если ребенка будут учить и дома, то может возникнуть конфликт. Родители скажут ему: вот это — правильно, а это — неправильно, и ребенок может этому поверить, до тех пор пока учитель не покажет ему нечто совсем противоположное. Но время будет потеряно. То же самое происходит и здесь, когда вы сидите на боковой линии.
— Я не стараюсь затруднить для него обучение. Я только хочу помочь, — стояла на своем Лес, хотя и видела, что в его словах есть правда.
— Тогда помогите ему тем, что не будете вмешиваться в занятия. Ведь я не прошу у вас чего-то чрезмерного. — Рауль пошевелил огонь палкой, подталкивая полусгоревшую головню к середине костра. — Я не говорю, что вы не можете обсуждать с ним то, чему он научился или как прошло занятие. Я только прошу вас не приходить на тренировки.
— Я понимаю все, что вы говорите, но я знаю Роба лучше, чем знаете его вы.
— И считаете, что любой учитель никогда не будет так же хорошо понимать вашего сына?
— Да.
Она знала, как Роб заставляет себя работать, иногда доходя до изнеможения, как это было сегодня.
— Хорошо это или плохо?
— Я не знаю. — Дождь, молотящий по металлической крыше, казалось, вторил путаным мыслям, стучащим в ее голове. — Дети имеют для меня очень большое значение. Вы не мать, и потому сомневаюсь, чтобы вы смогли понять меня.
— Когда ваш муж оставил вас, вся ваша жизнь сосредоточилась на них, не так ли? — проговорил Рауль, и Лес уловила в его голосе жесткие нотки. Губы его были крепко сжаты. — Материнская любовь тоже приносит утешение.
— Они — все, что у меня есть.
— У вас есть вы сама.
Взгляд Рауля был суровым и твердым. Лес почувствовала, что не может его вынести, и отвела глаза.
Пламя трепетало, потрескивая. Теперь идущий от костра жар согревал намного сильнее. Лес расстегнула «молнию» на своем жакете и сняла его, чтобы мокрая ткань не служила преградой теплу. Она повесила жакет на колено, чтобы огонь подсушил его, и стала смотреть на пляшущий перед нею огонь.
Не было никакого смысла объяснять столь независимому и самостоятельному человеку, как Рауль, насколько неполной и незавершенной она чувствует себя, оставшись в одиночестве. Как много потребностей, которые невозможно удовлетворить. И главное даже не отсутствие физической близости с мужчиной. Лес нужен не столько секс, сколько ласковые прикосновения или пара обнимающих ее рук, просто человек, который поддержал бы ее. Она нуждалась в том, чтобы ее любили. Роб и Триша — это все, что у нее есть, чтобы удовлетворить эту потребность.
Рауль выпрямился, подошел к рабочему верстаку, стоявшему около стены, и подволок его поближе к огню.
Лес подумала, что Рауль собирается разбить стол на дрова. Но вместо этого он снял пиджак и повесил его на угол верстака сушиться. Затем обернулся и внимательно посмотрел на нее. Лес опустила голову, избегая его взгляда, и провела пальцами по влажным волосам, разделенным на взлохмаченные прядки.
— Я не причесана. — Она оттянула ворот мокрой блузки, прилипшей к телу, а затем опять попыталась пригладить волосы. — Жаль, что нет с собой гребня.
Она видела перед собой только испачканные в глине сапоги Рауля, и тут его рука сунула черную расческу почти ей под нос.
— Спасибо.
Лес взяла гребень, не поднимая на Рауля взгляда.
Он отошел в сторону и стал перебирать груду хлама, отыскивая топливо. Она слушала, как Рауль роется в обломках, а сама в это время расчесывала спутанные влажные волосы, зачесывая их назад. Закончив, Лес неловко вертела расческу в руках, пока Рауль не вернулся к костру и не подбросил в угасающий огонь новые щепки.
Лес протянула ему гребень, вовсе не уверенная, что ее взлохмаченный вид сильно улучшился после причесывания.
Рауль сунул расческу в задний карман верховых бриджей. Лес невольно проследила взглядом за его движением и не могла не заметить, как плотно влажная ткань обтягивает мускулистые бедра, обрисовывая линию жокейских трусов, надетых под бриджами. Она быстро отвернулась и опять опустилась на колченогий стул, заняв прежнее положение у маленького костерка.
— Вы так и не сказали, намерены ли согласиться с моим предложением. — Рауль поворошил палкой огонь, подняв сноп искр.
Он все никак не оставлял костер в покое, как не желал оставить в покое и Лес.
Она слабо улыбнулась при мысли, что положение у нее шаткое и в буквальном, и в переносном смысле, затем вздохнула.
— Я буду держаться в стороне.
Ей пришло в голову, что, если бы Рауль вместо того, чтобы приказывать, с самого начала постарался бы убедить ее, им не пришлось бы сейчас сидеть у этого костра. Но он не сдержался, вспылил, она тоже потеряла самообладание — и вот они здесь.
— Поло очень много значит для Роба, — начала объяснять Лес, почему она уступила. — Он хочет добраться до самой вершины. Я от всей души желаю ему помочь любым способом, каким только смогу, пусть даже при этом мне придется забыть, в какой стороне находится тренировочное поле.
— Думаю, что вы об этом не пожалеете, — сказал Рауль. — Я тоже заметил, как он не щадит себя. Поло для него — не просто спорт. Неизвестно, как в будущем, но сейчас для него в поло заключается вся жизнь. Посмотрим, как долго это продлится.
— Уверена, что это надолго… — Лес замялась в нерешительности, думая о планах Эндрю в отношении Роба: парень должен непременно учиться в университете. — Хотя не знаю, хорошо ли это.
— Вас беспокоит, что он, возможно, захочет сделать поло своей профессией?
— На самом деле нет. Я знаю, что это опасный спорт и игроки, падая с лошади, разбиваются насмерть или калечатся, но тут ничего не поделаешь — такова уж эта игра. — Лес помолчала, уголки ее губ опустились в угрюмой покорности. — Это не я, а его отец будет недоволен таким решением.
