перед ним на колени: «Мы должны быть счастливы, – говорила она, – потому что Христос страдал за нас».
– Только ведь жертва – это не все, – упрямо сказал он. – Это только часть первая, так сказать. Часть вторая – это подняться на ноги, двинуться дальше.
Он встал, обогнул свой ряд сидений и медленно подошел к Стивену, чтобы сесть рядом с ним.
– Вот ваш отец, – сказал он, – когда-нибудь рассказывал, что делал на войне? – Стивен усмехнулся. – Я так и думал. А вы рассказали. Вы доверились мне, и теперь, прошу вас, доверьтесь еще раз, послушайте меня – поговорите с женой. Позвольте себе быть любимым.
– А она меня больше не любит. И ее в этом не обвинишь. Она теперь меня боится, я это вижу. Я ее недостоин.
– Не рано ли делать такие выводы? – сказал Айвенс. – У вас впереди еще целая жизнь. Может быть, дети.
– Да не хочу я детей.
– А она?
– Она очень хочет, – кивнул Стивен.
– Ну вот.
– А я боюсь.
– Не ее же? Я ясно вижу, – Айвенс закрыл глаза, – ясно вижу, как она встречает вас с распростертыми объятиями.
– Я боюсь будущего.
– Вы и раньше боялись.
– За себя, да. А за ребенка? Каково будет детям в мире, где мы постоянно совершенствуем свое умение уничтожать друг друга?
– Но несмотря на все эти ужасы – вы что, предпочли бы не жить? – Айвенс заставил себя посмотреть Стивену в глаза. – Ваша жена однажды поделилась со мной своей уверенностью, что война не может – не должна – зачеркивать все хорошее. Вы считали себя поэтом, дипломатом, человеком, который владеет словом, – и от всего этого отказались, чтобы быть просто солдатом, хотя этого вам меньше всего на свете хотелось, так? И слава богу, что вы так поступили. Вы сами говорите, как немного Гитлеру не хватало до победы. Но он не победил, так что у нас появилась еще одна возможность быть теми, кем мы рождены быть. Порядочными людьми. Вы нужны здесь. Вам предстоит много работы.
– Красивые слова, – снова сказал Стивен, но теперь его голос прозвучал мягче.
– Слова – это то, что вы понимаете. Когда я молюсь – а я должен молиться, – сказал Айвенс не столько даже Стивену, сколько самому себе, – мои напасти можно прогнать без слов, мне становится легче. Но вы – поэт. Вы наверняка понимаете, что это такое – когда ни в чем вроде бы нет смысла, а потом каким-то чудом все складывается в каком-то порядке. Вы ищете этот смысл, поэтому говорите со мной. Теперь вам надо поговорить с женой.
Айвенс понимал, что Стивен сопротивляется. Но все-таки он слушал, и ноша на плечах Айвенса становилась все тяжелее. «Вот ты какая, христианская любовь», – подумал он.
– Ваша жена, – сказал он, – была так добра, что как-то раз дала мне бутылку бренди. Вот идите домой, выпейте с ней.
– Я обещал себе, что не стану пить. Не буду делать ничего, что притупляет боль.
– Ну я ж вам не предлагаю напиться допьяна. Выпейте по рюмке, расскажите ей, что поговорили со мной. Можно с этого начать.
Айвенс видел, что Стивен колеблется; наверняка сейчас снова придется с ним спорить. Но Стивен не стал возражать. Он сказал:
– Я иногда думаю, что надо поехать во Францию и рассказать родителям Аньес, что это я ее застрелил.
– Зачем их мучить еще сильнее? – спросил Айвенс как можно более спокойным тоном. – Иногда мне рассказывают об изменах и спрашивают: признаться мужу или жене? И я всегда, всегда советую этого не делать. Боль выплеснется наружу, да, но есть такие мучения, которые мы должны выносить тайно. До войны – простите мне эти слова – вы, мне кажется, и не жили по-настоящему. Почему? Потому что не знали, что такое поражение, что такое непоправимая ошибка, что такое – сделать что-то ужасное и не иметь возможности это исправить. Многие идут по жизни и совершают ошибки. Снова и снова. И каждый раз нам приходится вставать, превозмогая стыд и боль, и это может показаться невыносимым. Но это не значит, что мы ни на что не годимся. Если бы Бог рассчитывал только на святых, – он заставил себя улыбнуться, – плохи были бы наши дела. Мы с вами оба видели людей, которые считают себя виноватыми в том, что выжили, в том, что сделали, которые не могут приспособиться заново к мирной жизни, срываются в бесполезную ностальгию или в гнев, или злятся на все, или…
– Или, – перебил Стивен, – ведут себя как мой отец. Обращаются с семьей как с личной армией. Бедная мама. Постоянно говорила мне, что он был когда-то нежный цветок, надо его пожалеть. У меня не получалось. Я его терпеть не мог. А что, – сказал он нерешительно, – ваш отец?
– Убит. В 18-м. Восьмого ноября, – сказал Айвенс.
– Господи, за пару дней до конца!
– За семьдесят два часа. Даже за шестьдесят.
– Шестьдесят часов…
– Часов, минут, секунд, какая разница. От этого не легче. Выбор вашего отца состоял в том, что он позволил войне превратить себя в домашнего сержанта-инструктора – ну, или в генерала – и мучить вас всех. Это выбор. Он есть у каждого, у вас в том числе. Можно сдаться, заколотиться в Большом доме. А можно решить, что все-таки надо жить свою жизнь.
Айвенс откинулся назад, как будто сказал все что мог и теперь хочет спокойно устроиться на удобном сиденье, но деревянная скамья лишала его такой возможности.
– Пожалуйста, поверьте мне, – тихо сказал он.
– Ага, поверьте мне, – повторил Стивен. – Я именно это говорил Аньес.
– И правильно – она должна была вам верить. А вы теперь должны поверить своей жене. Скажите ей, по крайней мере, что поговорили со мной. Можете мне это пообещать? Скажете ей, что приходили сегодня ко мне в церковь?
– Обещаю, – сказал, помолчав, Стивен. – Но смогу ли объяснить ей еще что-нибудь – не знаю.
Он снова погрузился в себя. Айвенсу нестерпимо хотелось, чтобы он уже ушел, оставил его в покое.
– А вы, преподобный? – сказал наконец Стивен. – Спасибо, что выслушали меня. Вам-то чем-нибудь можно помочь?
– Нет, ничем.
– Но ведь медицина так продвинулась вперед за время войны. Парадоксально, конечно. Но неужели вам нельзя помочь? Какая ирония. Позвольте хотя бы проводить вас домой.
Айвенс понимал, почему Элис влюбилась в этого человека. Его обуревает отчаяние, но, несмотря на это, в душе у него есть место и доброте, и невероятной храбрости. Он протянул к нему руку, как будто предлагая священнику встать. Такой добросердечный жест, исходящий от мужа Элис, Айвенсу
