будет в порядке. Хотя, конечно, это была ерунда. Она прекрасно знала, что с ней сделают фашисты. Но уверяла, что придумает что-нибудь – будто везла еду родственникам в соседней деревне и испугалась, когда увидела, что ее преследуют. А теперь ей нужна помощь, вы, может, поможете? Нет, никого с ней не было, вам показалось. Понятно, что они на такое не клюнули бы. Там, в кустах, неподалеку, стояла крошечная хижина, где зимой иногда прятались пастухи. Я нагнулся, велел ей обхватить меня за шею, понес ее через поле, пересек ручей и подошел к этой хижине. Я подумал, что, если мы будем сидеть тихо-тихо, не издавая ни звука, есть шанс, что немцы нас не увидят, а их чертовы собаки не унюхают. Мы бы подождали до темноты, и тогда я бы отправился за помощью. Но нужно было, чтобы она вела себя очень тихо, не кричала от боли. Я постарался устроить ее поудобнее и дал свой носовой платок, чтобы она его закусила, если боль станет сильнее. «Станет легче, поверь мне», – сказал я. Снова. Некоторое время ничего не происходило. Немцев мы не видели и не слышали. Я потихоньку начал думать, что нам как-то все-таки удалось сбить их со следа. Что, может, обойдется. Я позволил себе надеяться.
Он закрыл глаза, как будто перенесясь назад через время и пространство. Жужжат мухи, пахнет засохшим овечьим пометом, по стене взбегает ящерица, и Аньес, серая от боли и страха, изо всех сил закусывает голубой платок, подарок Элис. Все это казалось гораздо реальнее, чем церковь, где он сейчас сидит, та церковь, в которой его когда-то крестили. Он торопливо продолжил, как будто случившееся можно было изменить, выложив все с максимальной скоростью.
– Я осторожно выглянул наружу и увидел в кустах отблески шлемов. И тут же в стену вонзилась пуля. Я забился внутрь, присел. Они подбирались ближе; я выстрелил в ответ, два раза. Они ответили очередью. Сидя под стеной, я пересчитал пули – в магазине оставалось четыре, еще две обоймы по шесть пуль в кармане. И все. Я же отправлялся в разведку, а не в бой. Лучшее, на что оставалось надеяться, – что я нескольких человек уложу, прежде чем… прежде чем. Аньес опять сказала, чтобы я убегал, что один я могу спастись. Но об этом не могло быть и речи. Правда. Я бы ни за что не оставил ее. Ни за что. Тут несколько человек рванулись вперед через опушку перед хижиной, стреляя из винтовок. Я выстрелил, один из них упал; я выстрелил еще пару раз; они отступили. Но понятно, что это крошечная передышка, что они сейчас попрут снова.
У него закружилась голова. Но тогда, в хижине, его рассудок работал на полную мощность неизбежного, страшноватого солдатского прагматизма: Аньес не должна попасть им в лапы. И ты не должен.
Голос его звучал теперь так тихо, что Айвенс был вынужден наклониться к нему.
– Знаете, что бы они сделали, если бы она досталась им живой? Они бы ее раздели и передавали друг другу, разорвали бы ее, как тряпичную куклу. Такое случалось в России. Женщины, девочки, дети. Они бы ее избили до полусмерти, притопили, прежде чем вытащить из нее все, что она знает.
Он замолчал. Айвенсу и этого хватит. Что Айвенс – что кто угодно мог сказать про случай на флорентийском вокзале? Он шел по коридору вагона, стараясь ничем не выделяться, но в одном из купе вдруг заметил нечто совершенно невообразимое: охранник-эсэсовец играл двумя марионетками, надетыми на руки.
Только это были не марионетки, а белые гольфы, на которых кто-то нарисовал лица. Гольфы девочки, которая валялась в этом купе вниз лицом на полу в задранном розовом платье, с кровавыми подтеками на голых ногах. Он думал, она мертва, изо всех сил надеялся, что мертва. Но ноги девочки дернулись. А он пошел дальше, мимо ребенка, который беспомощно лежал, еще живой после бесчисленных изнасилований.
Мог ли он допустить, чтобы это повторилось?
– Поняла ли Аньес, что я собираюсь сделать, – я не знаю. Но она сказала: «Мы умрем, да?» В ее словах было какое-то невероятное достоинство, готовность принять неизбежное. Она сказала, что у нее на следующей неделе день рождения, что она вот сейчас умрет, а ее никто не целовал. И заплакала – не истерически, а такими медленными слезами, как усталая старуха под конец жизни, женщина, которая слишком много всего повидала на своем веку. Я обнял ее – она была худенькая, крошечная, как птичка, – прижал к груди, она посмотрела на меня как-то заискивающе, и я поцеловал ее в губы и в щеки, покрытые слезами. И сказал: «Все будет хорошо. Поверь мне».
Голос Стивена срывался от от боли.
– Поверь мне? Я сказал ей, что она очень красивая, что после войны мужчины будут штабелями падать от любви. Мне кажется, она мне поверила. У меня же была репутация – я был смелый, понимаете, храбрый, я мог сотворить чудо из ничего. В ее глазах вдруг появилась надежда – настоящая надежда. Как будто это все просто кошмарный сон и мне можно поверить, все закончится хорошо и все будут счастливы. Она закрыла глаза, почти улыбнулась, и я осторожно, как только мог, поднес свой револьвер к ее затылку и нажал на спусковой крючок.
Глава 44
Она обмякла; его руки сразу же залило кровью. Теперь его очередь. Он велел себе поторопиться: уложил Аньес на пол, приставил пистолет к виску.
– К такому концу меня готовили. Еще в школе. Я стоял и вспоминал чертов стишок Киплинга:
А если ты ранен и брошен где-то
в афганской степи
И к тебе подбираются бабы, чтобы то,
что осталось, добить,
Докатись до ружья, как сможешь,
и выбей себе мозги,
И отправишься в рай как солдат.
Чудовищный стишок. Но по делу. Я понимал, что выбора у меня нет. Я уже бывал в плену, и у меня никаких иллюзий не было: под пыткой я рано или поздно сломаюсь. А немцы опять пошли вперед, и я приказал себе: «Давай». Положил палец на спусковой крючок. Но тут вдруг стали рваться гранаты – и я частью мозга сообразил, что немцы ведь не стали бы швыряться гранатами, я им нужен живой. И тут такое разразилось! Застрочили ручные пулеметы – «Брены», а не то, что на вооружении у немцев; раздались крики Tuez
