положенные игры. А в ее семье этих диких идей не водилось. И я думал, она поможет мне найти совсем другую стезю, и нашим детям тоже – я тогда еще хотел детей.
Лицо Айвенса оставалось совершенно непроницаемым. Ну что же, непроницаемость – это лучше, чем жалость. Стивен продолжил:
– Но тут Гитлер решил напасть на Польшу, и скоро я понял, что себя обманываю. Пошлите меня в зону военных действий, и я весь ваш! Мало кто справится лучше! И все, уже не убежишь.
– От того, кто вы такой? Или от того, что вы делали? – спросил Айвенс.
– От того и другого.
– Но ведь это разные вещи. И вы же наверняка выполняли приказ, нет?
Стивен исподлобья посмотрел на священника.
– Да, я выполнял приказ, – сказал он, и губы его искривились в саркастической ухмылке. – Вот и эти нацистские суки именно так сейчас говорят в Нюрнберге. Я просто выполнял приказ.
– Вы выполняли приказ – и заплатили за это страшную цену? – сказал Айвенс. Стивен кивнул. – И вам лично пришлось ее заплатить?
– Да какая разница, – устало сказал Стивен. – Я это заслужил.
– Наказание?
– Да.
– За какую-то ошибку? Я так понял ваши слова.
– Да.
– И вы хотите носить свою ошибку с собой и лелеять ее до конца дней, хотите, чтобы войне все-таки удалось уничтожить вас, чтобы мир оказался вам недоступен. Когда мы только познакомились, вы упомянули все войны, которые бушевали на этой земле, прямо тут. Римляне, викинги, протестанты с католиками, кавалеры с круглоголовыми. Вы же не думаете, что, кроме вас, такой ошибки никто больше никогда не совершал?
– Да мне плевать на чужие ошибки.
– Я понимаю, что вы не хотите нарушать Закон о государственной тайне. Но то, что случилось с вами, уже никак не поможет врагу – ни сейчас, ни в будущем.
Айвенс был абсолютно прав. Просто привычка к секретности давно превратилась у Стивена во вторую натуру.
– Не упоминайте реальных имен, – предложил Айвенс. – Не говорите, например, «Париж». Скажите просто, что, мол, это случилось в одном городе.
– Это случилось не в городе.
– А где тогда?
– В лесу, – сказал Стивен после паузы. – Он был гораздо больше, чем здешние леса – тысяч шестьдесят акров старых дубов, буков, берез, сосен, стада ланей. Даже вепри.
– И в этом лесу?… – подсказал Айвенс.
– И в этом лесу был лагерь, а в лагере – полно народу…
Это могла быть сказка: чудовища, трагический финал, кровь, проливаемая веками, жизни, погубленные с той же легкостью, с какой на бойне убивают ягнят.
– И эти люди… – сказал Стивен, но продолжить не смог. Он слышал легкое похрипывание в дыхании Айвенса, чувствовал приближение сумрака. Люди, подумал он, что бы он ни сказал, что бы ни сделал, ему не удастся остановить вечный круговорот людей, которые убивают друг друга.
– Красивый, должно быть, лес, – произнес Айвенс.
– Красивый, да, – кивнул Стивен. Сразу же вслед за этим раздался громкий звук – кто-то поднял задвижку церковной двери. Он всполошенно вскочил, инстинктивно вглядываясь в тени.
– Сэр Стивен! – воскликнул – почти прикрикнул на него – Айвенс. – Посидите секунду. Я посмотрю, кто это. Прошу вас.
Айвенс быстро прошел к двери и исчез в притворе. Кажется, он шепотом обменялся с кем-то несколькими словами. Потом он вернулся; Стивену показалось, что он с трудом передвигает ноги.
Он снова опустился на скамью.
– Прихожанка, – объяснил он. – Я сказал, что мы поговорим попозже. Прошу вас, поверьте мне. Здесь вам ничто не угрожает. То, что вы говорите, не может вам повредить. И никому не может.
Стивен не мог не признать, что это так, – и впервые, в гулкой тишине этой замшелой церкви, заговорил.
Глава 42
– Оукборнские болтуны не ошиблись. Я был диверсантом.
Строго говоря, это была сверхсекретная спецбригада – но такие подробности Айвенсу знать было незачем.
– И я был во Франции, хотя не всю войну. Где я был до этого – не важно, в ноябре 43-го меня вызвали оттуда в Лондон. Франция, сказали мне, станет новым и, мы надеемся, решающим местом сражения. Вы, конечно, это все теперь знаете – день «Д», высадка в Нормандии, операция «Оверлорд». В мои задачи входила мобилизация макизаров – членов французского Сопротивления.
Он понимал, что со стороны это звучит как доклад командованию. Тогда у него в голове сидела мысль: «Мне не может вечно везти. На этот раз я с задания не вернусь». Наверное, майор, который проводил инструктаж, тоже ощутил сострадание и внезапно сообщил, что ему разрешается провести сорок восемь часов с женой. Стивену сняли номер в гостинице – точнее, в замызганном пансионе в Гастингсе, под ноябрьским ливнем. Но в тот момент никакой «Риц» на Ривьере не мог бы с этим сравниться.
Вот тогда он и подарил Элис шаль из золотистого кружева. Перед возвращением в Англию он был во Флоренции, и старушка, в чьем доме он скрывался, решительно всучила ему сверток: «Grazie, grazie, dallo a una donna che ami».
«Спасибо, спасибо тебе, подари ее женщине, которую любишь».
Он завернул обнаженное тело жены в легкий, как паутина, шелк, и она танцевала для него, и он думал, что никогда в жизни больше не увидит ее, не увидит ничего настолько прекрасного.
Это Айвенсу тоже знать было незачем.
– Макизары, – продолжил он, собравшись с силами, – нуждались не только в вооружении. Им еще нужно было, чтобы кто-то помог собрать воедино все фракции. Голлисты и коммунисты ненавидели друг друга почти так же яростно, как немцев, les Boches. Я должен был следить, чтобы они не обратили оружие друг против друга. И мне это удавалось – во всяком случае, диверсионные задания выполнялись, доставка оружия шла по плану.
Он вздохнул. Все опасности и смерти уместились в одну фразу. Все эти молодые парни, оказавшиеся жертвами своего времени и географического положения. Но что толку теперь об этом размышлять.
– А потом, в апреле 44-го, меня снова вызвали в Лондон.
Это прозвучало так, как будто он просто пересел на другой автобус. Но дела обстояли сложнее. Из одной группы Сопротивления он должен был перейти в другую, недалеко от бретонского побережья, но когда его переправляли через Ла-Манш, паренек-радист, который должен был послать ему навстречу лодку, проглотил таблетку с мышьяком, потому что в его дверь ломилось гестапо.
Он сидел в штабной машине, которая мчалась по деревенским дорожкам Кента, и ничего об этом не знал. Он испытывал лишь облегчение – хоть ненадолго он в безопасности, в Англии, он может увидеть Элис.
– В Лондоне, – сказал
