потоп? Что в нем было такого особенного?
Айвенс поднял голову.
– Ничего. В этом все и дело. Хорошие умирают, плохие выживают. И наоборот. Но с нашей точки зрения, в этом нет никакой справедливости. Красивая статуя, да? Мне кто-то говорил: это лучшее, что есть в нашей церкви. В отличие от вас, Ной был благодарен за жизнь. И я был бы благодарен.
– Вы понятия не имеете, чему завидуете. С чем я вынужден жить.
– И что же делает вашу жизнь менее простительной, чем у нас всех?
Стивен сжал ладони. Он видел, как подрагивает его указательный палец – жилистый, сильный, много раз нажимавший спусковой крючок, чтобы убивать мужчин и женщин. И детей. И хотя в церкви было прохладно и тихо, он снова слышал звуки того палящего утра 1944 года: громко жужжат насекомые, он весь на пределе напряжения – казалось, он слышит, как растет ячмень, как набухают семена, перед тем как прозвучавшие выстрелы навеки разрушат его мирную жизнь.
– Нам пора, – буркнул он.
– Вы ведь могли меня убить, – спокойно ответил Айвенс. – Я понимаю, я сам вас спровоцировал. Но если вы сейчас уйдете, вы так и будете считать себя чудовищем.
– Я и есть чудовище.
– А вы расскажите. Давайте я вам помогу.
Стивен видел, что в глазах викария стоят слезы. Он хотел отвернуться, но тот смотрел на него пристально, не отрываясь. Айвенс чуть подвинулся, взял его руки в свои, и Стивен понял, что не в силах больше сопротивляться: это побежденное заплывающее лицо отражало его собственное поражение.
– Вам не кажется, что пора, – тихо сказал Айвенс, – кому-нибудь рассказать, что, собственно, произошло?
Глава 41
Стивен был натренирован скрывать свои мысли и чувства, поэтому ответил с деланой небрежностью:
– Ну пожалуй, дом Божий – самое место для признаний. Я, правда, ни в какого Бога больше не верю, если вообще верил когда-нибудь. Но я вам все равно ничего не могу рассказать. Это все секретные сведения, военная тайна.
– Я англиканский священник.
– А, ну тогда все отлично. Вам-то, священникам, всегда можно доверять.
Айвенс пропустил сарказм мимо ушей и сказал:
– Я постоянно выслушиваю людские тайны.
– Военные тайны? Ну расскажите! – не сдержался Стивен. Он даже угрожающе наклонился вперед, как будто собирался допрашивать Айвенса. Но тот опять не обратил на это никакого внимания.
– Вот интересно… – сказал Стивен и запнулся. «Интересно, – подумал он, – сколько ты выдержишь под пыткой». Он всегда задавал себе этот вопрос, оценивая новичков.
– Вот интересно, – повторил он, – зачем мне вам что-то рассказывать? Меня Божье прощение не интересует.
– Это я понимаю, – кивнул Айвенс. – Но иногда – к сожалению, не всегда – разговор может помочь.
– Мне не нужно отпущение грехов. Я прекрасно знаю, что я делал.
– То, что вы делали, не перестало вас душить. И всех вокруг тоже.
– Если вы про Элис, я ей сказал, что она может развестись со мной в любой момент, если захочет.
По лицу Айвенса пробежала тень, как будто он на мгновение перестал понимать, что на это можно ответить. Но потом продолжил, и голос его был так же тверд, как и прежде:
– Ваша жена, деревенские жители, вся страна – мы все пытаемся справиться с потерями, отстроить мир, который будет лучше прежнего. Нам нужен и ваш разум, и ваши силы.
– Это все прямо очень трогательно, преподобный, причем вы мне уже читали эту проповедь.
– Потому что это правда, – вздохнул Айвенс. – Когда была Великая война, мы не только потеряли почти всю молодежь – мы потеряли тех мужчин, которыми они должны были стать. Им сейчас было бы пятьдесят-шестьдесят лет, они работали бы инженерами, учителями, руководили больницами и фабриками. Весь их опыт, знания, которыми мы могли бы воспользоваться, – их нет! И никогда не будет. Вот почему я повторяю: у человека с вашими способностями есть долг, который следует отдать миру.
– Да заплатил я уже свой долг.
В лице викария снова проступило сочувствие.
– Я в этом не сомневаюсь.
– И откуда у вас такая уверенность?
– Ну я же сказал: в деревне поговаривают о том, что сквайр делал, как участвовал в войне.
– А, понятно. И что же они говорят? Что я торчал в каком-нибудь уютном кабинете в Уайтхолле и посылал других в мясорубку?
– Считают, что вы служили диверсантом.
Стивен пожал плечами. В общем, логично послать двуязычного человека в тыл врага.
– Причем они считают, – продолжил Айвенс, – что не простым каким-нибудь диверсантом, а высокопоставленным. Что на вас была большая ответственность – и я подозреваю, вам это нравилось.
– Если вы спрашиваете, – сказал Стивен, – что я предпочитаю – отвечать самому или слушать, что велят разные идиоты, то да, лучше я сам ошибусь, чем из-за какого-нибудь придурка мои люди окажутся в опасности. – Он мрачно взглянул на Айвенса. Он знал, что это несправедливо, но ему внезапно захотелось выместить злость на этом викарии, который сидит себе в церкви и получает приказы от какого-то придуманного добренького божества, обещающего вечное блаженство.
– Когда у вас под началом люди…
– Именно, люди. Мужчины и женщины. – Стивен сжал зубы. – Дети.
Айвенс посмотрел на него с состраданием, чему Стивен совершенно не порадовался.
– Как оно все было? – мягко спросил священник. – Вы хотя бы про это можете мне сказать?
– Это был ад, – ответил Стивен, как будто это все объясняло.
Он постоянно находился в подвешенном состоянии. Конспиративная квартира, в которой он скрывается, – безопасна или нет? Вот этот тип, он действительно тот, кем представился? Иногда ему казалось, что он просто сойдет с ума, потому что расслабиться нельзя было ни на секунду, иначе смерть грозила не только ему, смерть – мучительная, медленная – грозила еще сотням других людей.
– Но вы ведь управлялись с адом? – сказал Айвенс. – И, должно быть, с исключительным успехом?
Стивен усмехнулся.
– О да. «У тебя прирожденный талант», – говорили мне. Что правда – то правда. В этом есть некоторая ирония. Я приложил столько усилий, чтобы отличаться от членов моей семьи, а в результате оказался точно таким же. Образцовым военным. Знаете, – вдруг повернулся он к священнику, – что казалось мне едва ли не важнее всего, когда я решил жениться на Элис?
Айвенс ничего не сказал, и Стивен продолжил:
– Я думал, с ней я смогу быть не тем, чего от меня все ожидали. Встретив ее, я стал писать свои лучшие стихи. Все равно это была сентиментальная дребедень, но все-таки лучше, чем чушь, которую я писал прежде. Все дело в том, что мы с братом должны были следовать определенным правилам, играть в
