пор политически мертвый класс, крестьянство, завоевано для революции» [39]. Что касается Британии, то здесь Маркс и Энгельс не могли не отметить, что «революция – это не то, что нужно». Что касается Британии, то колоссальное развитие производительных сил там вскоре превысит даже рынки Америки и Австралии: «самое позднее в июле или августе» начнется паника, влекущая за собой кризис, который, «поскольку он должен совпасть с великими столкновениями на континенте, приведет к результатам, совершенно отличным от всех предыдущих» [40]. Маркс, как тогда, так и позже, настаивал на том, что промышленный кризис приведет к революции, а не наоборот. В декабре 1849 года он писал Вейдемейеру, что начало революции до следующего кризиса «было бы, по моему мнению, несчастьем, потому что сейчас, когда производство все еще расширяется, рабочие массы во Франции, Германии и т. д., возможно, революционны на словах, но, конечно, не на деле» [41].
Затем последовал дальновидный комментарий о промышленном потенциале Соединенных Штатов, вдохновленный событием «более важным, чем Февральская революция» – открытием золота в Калифорнии [42]. Приток населения на запад и невероятный рост железнодорожного сообщения показали, что Нью-Йорк и Сан-Франциско узурпировали место в мировой торговле, которое до тех пор занимали Лондон и Ливерпуль. Маркс продолжал: «Опорой мировой торговли, в Средние века – Италии, в более позднее время – Англии, теперь оказывается южная половина Североамериканского континента… Благодаря золоту Калифорнии и неутомимой энергии янки оба побережья Тихого океана скоро будут так же густонаселенны, так же индустриализованы и так же открыты для торговли, как сейчас побережье от Бостона до Нового Орлеана. Тогда Тихий океан будет играть ту же роль, которую сейчас играет Атлантический, и роль, которую играло Средиземное море во времена классической Античности и в Средние века, – роль великой водной магистрали мировой торговли, – а Атлантический океан опустится до уровня большого озера, каким сегодня является Средиземное море» [43]. Единственной надеждой Европы избежать промышленной, торговой и политической зависимости от Соединенных Штатов была «революция, которая изменит способ производства и сношений в соответствии с потребностями производства, вытекающими из природы современных производительных сил, и сделает возможным развитие новых сил производства, которые сохранят превосходство европейской промышленности и нейтрализуют недостатки географического положения» [44]. Маркс закончил статью замечанием о недавнем начале китайского социализма и социальном перевороте, вызванном контактом с Западом, перевороте, который «должен иметь самые важные результаты для цивилизации» [45].
Вторая статья о текущих событиях, написанная в апреле, более конкретно касалась возможностей революции в Европе. Маркс считал, что видит приближающийся кризис в Великобритании, вызванный чрезмерными инвестициями, особенно в ключевую промышленность – производство шерсти. Взаимодействие этого кризиса с надвигающимися потрясениями на континенте придаст последним «ярко выраженный социалистический характер» [46]. В Британии кризис приведет к отстранению от власти как вигов, так и тори, на смену которым придет промышленная буржуазия, вынужденная открыть парламент для представителей пролетариата, что «втянет Англию в европейскую революцию» [47]. В примечании, добавленном позже, когда Revue готовилось к печати, признавалось, что в начале 1850-х годов экономическая ситуация несколько улучшилась, но тем не менее утверждалось, что «совпадение коммерческого кризиса и революции становится все более неизбежным» [48]. Однако с течением времени этот краткосрочный оптимизм становилось все труднее поддерживать. Его должно было полностью развеять систематическое изучение экономической истории предыдущих десяти лет, которое Маркс предпринял летом 1850 года.
В июне того же года Маркс получил билет в читальный зал Британского музея, услугами которого он так часто будет пользоваться в последующие годы. В июле, августе и сентябре он читал там в основном последние номера лондонского Economist[94]. Главный вывод, как позже выразился Энгельс, состоял в том, что «промышленное процветание, которое постепенно возвращалось с середины 1848 года и достигло расцвета в 1849 и 1850 годах, было оживляющей силой вновь усилившейся европейской реакции» [49]. Результаты этого исследования подробно изложены в длинном комментарии по текущим вопросам, написанном в октябре для последнего номера Revue. Маркс прямо заявил: «Политическая агитация последних шести месяцев существенно отличается от той, которая ей непосредственно предшествовала» [50]. «Реальной основой» этих изменений стал период процветания, начавшийся в Великобритании в 1848 году. Кризис 1845–1846 годов был вызван перепроизводством и сопутствующей ему чрезмерной спекуляцией на железных дорогах, кукурузе, картофеле и хлопке. После стабилизации экономики в 1848 году в экономику вошли дополнительные капиталы, и спекуляции стали менее легкими. Самым ярким свидетельством временного процветания явились планы строительства «Пантеона в современном Риме» [51] на Всемирной выставке 1851 года. Это процветание совпало с процветанием Соединенных Штатов, которые извлекли выгоду из европейской депрессии и расширяющегося рынка в Калифорнии. Вновь процветающие Британия и Америка, в свою очередь, повлияли на Францию и Германию, которые зависели от экономической ситуации Британии, «демиурга буржуазной вселенной» [52]. Вывод из этого подробного анализа был следующим:
«При таком общем процветании, когда производительные силы буржуазного общества развиваются настолько буйно, насколько это вообще возможно в рамках буржуазных отношений, не может быть и речи о настоящей революции. Такая революция возможна только в те периоды, когда оба этих фактора, современные производительные силы и буржуазные производственные формы, приходят в столкновение друг с другом. Различные ссоры, в которых потакают и взаимно компрометируют себя представители отдельных фракций континентальной партии порядка, отнюдь не дают повода к новым революциям, напротив, они возможны только потому, что основа отношений в данный момент так надежна и, чего не знает реакция, так буржуазна. От нее все попытки реакции задержать буржуазное развитие отскакивают так же безусловно, как и все моральные возмущения и все восторженные прокламации демократов.
Новая революция возможна лишь в результате нового кризиса. Однако она столь же несомненна, как и этот кризис» [53].
В конце 1851 года Луи-Наполеон захватил власть во Франции, провозгласив себя императором, тем самым закрепив реакцию, последовавшую за революцией 1848 года. Маркс немедленно написал серию статей под названием «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» (Der achtzehnte Brumaire des Louis Bonaparte), опубликованных его другом Вейдемейером в недолговечном нью-йоркском журнале. В совокупности статьи представляют собой его самый яркий политический памфлет. Название – аллюзия на дату государственного переворота Наполеона Бонапарта в 1799 году, и Маркс стремился изучить социально-политическую подоплеку выступления Луи-Наполеона в декабре 1851 года. В предисловии ко второму изданию своего сочинения Маркс противопоставил свой подход взгляду двух других известных авторов, писавших на ту же тему, Виктора Гюго и Прудона: Гюго ограничился горькой и остроумной филиппикой[95], тогда как Прудон, стремясь представить государственный переворот как результат предшествующего исторического развития, закончил исторической апологией своего героя. «Я же, напротив, – писал Маркс, – показываю, как классовая борьба во Франции создала обстоятельства и
