«он умеет обращаться с языком так, как никто другой на земле» [28]. Номер, запланированный на январь и выпущенный тиражом 2500 экземпляров, в итоге появился в начале марта, а три последующих номера вышли довольно быстро, до середины мая. Однако отношения с Шубертом быстро ухудшились: он не спешил присылать информацию о продаже журнала, изменял текст без согласования и не распространял его в соответствии с инструкциями. Доходы от продаж были очень малы, и в мае Женни Маркс с горечью написала Вейдемейеру, что невозможно сказать, что хуже: «задержки издателя, задержки посредников и друзей в Кёльне или общее отношение демократов» [29]. Обвинения против Шуберта, конечно, обоснованны, но тон Politisch-Ökonomisch Revue был слишком интеллектуальным, и журнал в таком виде не мог стать влиятельным органом. Один из ведущих членов кёльнской группы, Роланд Даниельс, писал Марксу: «Только наиболее интеллигентные люди из этой партии и немногие представители среднего класса, имеющие некоторые познания в истории, заинтересуются революцией благодаря публикации вашего ежемесячника». В течение лета Revue не выходило, и последний номер (двойной выпуск) появился в ноябре. Маркс считал Шуберта настолько нерадивым, что (безуспешно) предпринял шаги по его судебному преследованию. У него также были планы продолжить выпуск Revue ежеквартально в Кёльне или, как вариант, издавать его в Швейцарии. Эти планы не осуществились.
Трудно понять, как Revue – или Союз коммунистов, которому оно должно было придать интеллектуальную направленность, – могли иметь успех в сложившихся обстоятельствах: и то и другое зависело от энтузиазма, вызванного революциями 1848–1849 годов, и от ожиданий неизбежности аналогичной волны волнений. Эти надежды были присущи всем беженцам, включая Маркса, который перед отъездом из Парижа сказал Лассалю, что ожидает новой революционной вспышки в начале следующего года. На самом деле материалы Маркса для Revue (заявленной целью которого было «полное и научное рассмотрение экономических отношений, лежащих в основе всего политического движения» [30]) свидетельствуют о его постепенном осознании того, что экономических предпосылок для достижения его политических целей просто не существует.
В первоначальной рекламе Revue Маркс заявил, что «время кажущегося перемирия, подобное нынешнему, должно быть использовано для того, чтобы пролить свет на период революции, который мы пережили» [31]. Таков был замысел одного из основных вкладов Маркса в Revue, серии статей под названием «1848–1849». Эти статьи были позже переизданы Энгельсом под названием «Классовая борьба во Франции» и с полным основанием названы «первой попыткой Маркса объяснить один из отрезков современной истории с помощью своей материалистической концепции» [32]. Книга «Классовая борьба во Франции» стала блестящим описанием изменения политической ситуации во Франции в 1848–1849 годах на фоне классовых и экономических интересов. Мнение Маркса о провале недавнего революционного подъема было высказано во вступительных словах:
«За исключением лишь нескольких глав, каждая более важная часть летописи революции 1848–1849 годов носит заголовок: “Поражение революции!”
В этих поражениях пострадала не революция. То были дореволюционные традиционные придатки, результаты общественных отношений, еще не дошедших до резкого классового антагонизма, – личности, иллюзии, концепции, проекты, от которых революционная партия до Февральской революции не была свободна, от которых она могла освободиться не победой Февраля, а лишь рядом поражений.
Одним словом, революция продвигалась, шла вперед не своими непосредственными трагикомическими достижениями, а, наоборот, созданием мощной, сплоченной контрреволюции, созданием противника, в борьбе с которым, только с ним, партия свержения созревала в действительно революционную партию» [33].
Маркс продолжил анализ Июльской монархии, уподобив ее акционерному обществу, в котором государство постоянно держалось на грани банкротства, чтобы банкиры и маклеры могли спекулировать на его долгах, разоряя мелких вкладчиков [34]. Возникшее всеобщее недовольство вылилось в революцию, когда французская промышленность испытала тяжелые последствия торгово-промышленного кризиса 1845–1846 годов в Англии. Но Временное правительство, созданное после февральских баррикад, не смогло сделать ничего большего, чем отразить разногласия различных классов, которые его создали. Когда Маркс заявил, что рабочие надеялись на освобождение вместе с буржуазией или в национальных пределах Франции, это было в определенной степени критикой его действий в Германии. Неизбежным результатом майских выборов, продолжал он, была буржуазная республика, против которой рабочие могли лишь тщетно бунтовать. Но само их поражение лишь подготовило будущую победу:
«…Июньское поражение породило все условия, при которых Франция может захватить инициативу в европейской революции. Только после того, как триколор оказался облит кровью июньских повстанцев, он сделался флагом европейской революции – красным флагом!
И мы восклицаем: “Революция мертва! – Да здравствует революция!”» [35]
Во второй статье Маркса обсуждались противоречия новой конституции, провозглашенной осенью 1848 года, и возможности, которые она открывала перед Луи-Наполеоном, одержавшим ошеломляющую победу на президентских выборах в декабре. Наполеон был единственным человеком, захватившим воображение крестьян. Для пролетариата его избрание означало отказ от буржуазного республиканства и реванш за июньское поражение, для мелкой буржуазии – господство должника над кредитором, а для крупного бизнеса Наполеон представлял возможность избавиться от вынужденного союза с потенциально прогрессивными элементами. «Так случилось, – писал Маркс, – что самый простодушный человек во Франции приобрел самое многообразное значение. Только потому, что он был никем, он мог обозначать все, кроме себя самого» [36].
В третьей и последней статье, написанной в марте, примерно в то же время, когда возникли лондонский альянс с бланкистами и Мартовское обращение, анализируются различные элементы оппозиционной партии. Здесь Маркс стремился подчеркнуть разницу между «мелкобуржуазным» или «доктринерским» социализмом (в частности, он имел в виду Прудона) и революционным социализмом Бланки:
«Пока этот утопический, доктринерский социализм, подчиняющий все движение одному из его моментов, ставящий на место общественного производства умственные труды отдельных педантов и, главное, в фантазиях отменяющий революционную борьбу классов и ее требования мелкими фокусническими уловками или большой сентиментальностью; пока этот доктринерский социализм, в основе своей лишь идеализирующий современное общество, рисует его без оттенков и хочет достичь своего идеала вопреки реальности современного общества; пока пролетариат уступает этот социализм мелкой буржуазии; пока борьба социалистических вождей между собой выставляет каждую из так называемых систем как претенциозную приверженность одному из переходных пунктов социальной революции против другого, – пролетариат все более и более сплачивается вокруг революционного социализма, вокруг коммунизма. Этот социализм является провозглашением постоянства революции, классовой диктатуры пролетариата как необходимого переходного пункта к отмене классовых различий вообще, к отмене всех производственных отношений, на которых они покоятся, к отмене всех социальных отношений, соответствующих этим производственным отношениям, к революционизированию всех идей, вытекающих из этих социальных отношений» [37].
Статья заканчивалась на характерной оптимистической ноте, объявляя реакционную буржуазную республику всего лишь «теплицей революции» [38]. Этот оптимизм отразился и в развернутых комментариях к текущим событиям, написанных Марксом и Энгельсом для Revue в первые месяцы 1850 года. Во Франции «сила революционной партии естественно растет пропорционально прогрессу реакции», а «до сих
