и почему они продолжали грести против течения, чтобы оставаться в том же положении.
Когда Ксюша проснулась, мы все вздохнули с облегчением и отправились прямо домой, хотя она продолжала просить нас пройти еще немного…
Мы думали о нашей Ксюше как о мире; она была нашей младшей сестрой.
Когда меня выпустили из тюрьмы после моего второго осуждения по делам несовершеннолетних, я неделю сходил с ума. Затем я провел целый день в сауне: я заснул под горячим паром, надушенным сосновой эссенцией, которая приковала меня к раскаленной деревянной кровати. После этого я отправился на рыбалку со своими друзьями.
Мы взяли четыре лодки и несколько больших сетей и проделали долгий путь: мы поднялись вверх по реке до холмов, где начинались горы. Там река была намного шире — иногда не было видно противоположного берега — и течение было менее сильным. Целая равнина, усеянная маленькими заводями среди диких лесов и полей, и ветер доносит аромат цветов и травы; когда вы вдыхаете его, вам кажется, что вы на небесах.
Ночью мы рыбачили, а днем отдыхали; мы разводили костер и готовили рыбный суп или рыбу, запеченную в земле, — наши любимые блюда. Мы много разговаривали: я рассказывал другим о том, что я видел в тюрьме, о повседневных историях тюрьмы, о людях, которых я встретил, и об интересных вещах, которые я слышал от других. Мои друзья рассказали мне о том, что произошло в нашем районе, пока я был в тюрьме: кто вышел, кого посадили, кто умер, кто заболел или исчез, о проблемах в нашей части города и конфликтах с людьми из другого района, ссорах, которые вспыхнули во время моего отсутствия. Кто-то рассказал о своей предыдущей судимости, кто-то еще о том, что он слышал от своих родственников, вернувшихся из тюрьмы. Вот так мы провели дни.
Примерно через десять дней мы вернулись домой.
Я привязал свою лодку к причалу. День был прекрасный — теплый, хотя и немного ветреный. Я оставил все в лодке — сумку с мылом, зубной щеткой и пастой. Я даже оставила там свои сандалии: я хотела ходить, не стесняясь ничего. Мне было хорошо, как бывает, когда осознаешь, что ты действительно свободен.
Я сдвинул свою восьмиколонную шляпу набекрень на правую сторону головы и засунул руки в карманы, моя правая рука коснулась моего раскладного ножа. Я сорвал веточку ароматной травы на берегу реки и зажал ее между зубами.
И вот, босиком в компании моих друзей, в расслабленном темпе я отправился домой.
Уже на первой улице нашего района мы поняли, что что-то не так: люди выходили из домов, женщины с маленькими детьми на руках шли позади мужчин, и образовалась огромная очередь людей. Следуя за толпой и увеличивая темп, мы дошли до конца очереди и сразу же спросили, что случилось. Тетя Марфа, женщина средних лет, жена друга моего отца, ответила с очень испуганным, почти испуганным выражением лица:
«Сыновья мои, какое ужасное событие произошло с нами, какое ужасное событие… Господь наказывает нас всех…»
«Что случилось, тетя Марфа? Кто-нибудь умер?» — спросила Мел.
Она посмотрела на него с выражением горя на лице и сказала то, что я никогда не забуду:
«Я клянусь вам Иисусом Христом, что даже когда мой сын умер в тюрьме, я не чувствовал себя так плохо…»
Затем она начала плакать и что-то бормотать, но это было непонятно; мы уловили только несколько слов: «остатки аборта» — очень сильное оскорбление для нас, потому что, помимо оскорбления человека, которого называют, это оскорбляет имя матери, которое, согласно сибирской традиции, является священным.
Когда одна женщина, мать, оскорбляет имя другой матери, это означает, что человек, против которого направлено это оскорбление, сделал что-то действительно ужасное.
Что происходило? Мы были сбиты с толку.
Вдобавок ко всему, через несколько секунд все женщины в процессии начали кричать, плакать и извергать проклятия вместе с тетей Марфой. Мужчины, как предписывает сибирский закон, позволяли себе кричать, но сами сохраняли спокойствие: только сердитое выражение их лиц и узкие щелочки глаз, почти закрытых от ярости, указывали на их душевное состояние.
Дядя Анатолий приехал к тете Марфе. Он был старым преступником, который в молодости потерял левый глаз в драке и поэтому получил прозвище «Циклоп». Он был высоким и крепким и никогда не носил повязку на том месте, где когда-то был его глаз: он предпочитал показывать всем эту ужасную черную пустоту.
Циклопу приходилось присматривать за тетей Марфой и заботиться о ее семье, в то время как ее муж, который был его лучшим другом, сидел в тюрьме. Таков обычай сибирских преступников: когда мужчине приходится отбывать длительный тюремный срок, он просит друга, человека, которому он доверяет, помочь его семье свести концы с концами, убедиться, что его жена не изменяет ему с другим мужчиной (что почти невозможно в нашем обществе) и присмотреть за воспитанием его детей.
Обняв тетю Марфу, Циклоп попытался ее успокоить, но она продолжала кричать все громче и громче, и другие женщины делали то же самое. Итак, маленькие дети тоже начали плакать, а затем к ним присоединились те, что постарше.
Это был ад: мне самому хотелось плакать, хотя я все еще не знал причины всего этого отчаяния.
Циклоп посмотрел на нас и по нашим лицам понял, что нам еще никто не сказал. Он пробормотал грустным и сердитым голосом:
«Ксюшу изнасиловали… Мальчики, это мир ублюдков!»
«Помолчи, Анатолий, не зли Нашего Господа еще больше!» — сказал дедушка Филат, очень старый преступник, которого все называли «Винтер», хотя я никогда не понимал почему.
Говорили, что, когда Филат был мальчиком, он сам ограбил Ленина. Он и его банда остановили машину, в которой находились Ленин и несколько высокопоставленных членов партии, на окраине Санкт-Петербурга. Согласно легенде, Ленин отказался отдать грабителям свою машину и деньги, поэтому Уинтер ударил его по голове, и от шока у Ленина начался его знаменитый тик непроизвольного поворота головы влево. Я всегда очень скептически относился к этой истории — одному богу известно, сколько в ней было правды, — но было забавно видеть, как взрослые люди рассказывают эти истории, веря, что они правдивы.
В любом случае, Уинтер был старым авторитетом, и всякий раз, когда он высказывал свое мнение, все обращали на это внимание. Это была его работа — упрекнуть Циклопа, потому что он говорил слишком сердито, выпаливая богохульства, которые благовоспитанный сибирский преступник никогда не должен произносить.
«Кто ты такой, мой мальчик, чтобы называть этот мир «миром ублюдков»? Он был создан
