о жизни, которую мы все ждали, чтобы начать снова.
Внезапно мы услышали крик; я стоял лицом к двери, поэтому толком не понял, что происходит, но группа моих братьев-сибиряков возле коек встала, сердито объявив:
«Честные люди! Пока мы едим то, что Господь послал нам для поддержания жизни, эти ублюдки кого-то откупоривают!»
«Откупорить» означало изнасиловать. То, что происходило, было очень серьезным делом. Само по себе, конечно, серьезно, но дело было не только в этом: хотя нас часто заставляли закрывать глаза на гомосексуальные действия маленьких воришек, на этот раз это было совершенно невозможно. Вступать в сексуальные отношения в то время, когда в одном и том же месте, в камере, которая на уголовном языке называется «домом», люди едят, или читают Библию, или молятся, является вопиющим нарушением уголовного закона.
Мы встали и побежали к Маленькому воровскому черному уголку. Они держали на койке одного из обычных бедолаг и, обернув полотенце вокруг его шеи — так туго, что его лицо покраснело, и он хрипло хватал ртом воздух, — они кричали на него, что если он не успокоится и не засунет это в задницу, пока жив, он сделает это, когда умрет.
Филат Уайт схватил одного из них за шею — Филат был очень сильным мальчиком, но без сердца, как говорят по-итальянски, или со злым сердцем, как говорят в Сибири (и это не совсем одно и то же): короче говоря, у него не было жалости к своим врагам — и начал колотить его кулаками, и его кулаки были похожи на пушечные ядра. Через несколько секунд парень потерял сознание, и его лицо превратилось в сырой стейк. Обе руки Филата были покрыты кровью.
С коек маленьких воришек обрушился поток оскорблений и угроз мести, с которыми они обычно очень щедры.
Филат подошел к тому, кто собирался изнасиловать мальчика и все еще был в спущенных трусах. Все были полуголые и мокрые от пота в этой адской жаре; мы, сибиряки, тоже были в трусах, но готовые разорвать этих ублюдков на куски.
Филат схватил насильника за руку и начал бить его об угол койки. Парень начал кричать:
«Я болгарин! Вы подняли на меня руки! Все вы здесь — мои свидетели! Этот парень мертвец, он мертвец! Скажите моему брату! Он убьет всю свою семью!»
Он визжал, как ржавый свисток пьяного деревенского полицейского. Никто не воспринял его слова всерьез.
Филат перестал колотить его о койку и ослабил хватку, и мальчик пошатнулся и упал на пол. Затем он взял себя в руки, поднялся на ноги и сказал:
«Твое имя, ублюдок, скажи мне свое имя, и сегодня же вечером мой брат вырвет кишки твоей матери…» При слове «мать» Филат нанес невероятно сильный удар. Я услышал странный шум, как будто кто-то где-то далеко расколол деревянную доску. Но это было не дерево: это был нос болгарина, и теперь он лежал плашмя на земле без чувств.
Филат мгновение смотрел на него, затем дал ему пинка в лицо, затем еще один, и еще, и еще один. Каждый раз голова Болгарина так далеко отрывалась от плеч, что, казалось, не была прикреплена к позвоночнику; казалось, его череп и остальной скелет были отделены друг от друга: его шея казалась не более чем тонкой нитью, сделанной из резины.
Филат сказал им всем:
«Тебе уже недостаточно дрочить? Ты не хочешь подождать, пока выйдешь, чтобы заняться любовью с девушками? Ты предпочитаешь задницы? Вы все превратились в шишек?»
При его последнем слове по койкам пробежала волна удивления: оскорблять целую группу людей — это очень неправильно; согласно уголовному законодательству, это ошибка. Но Филат поступил умно: он выразил свое оскорбление в форме вопроса, и, согласно нашему закону, в таких ситуациях, особенно если было оскорблено имя вашей матери, легкий намек на оскорбление целой группы вполне допустим.
Не говоря больше ни слова, Филат поставил одну ногу на гениталии Болгарина, которые были печально сморщены на его неподвижном теле, и начал давить на них со всей силы. Затем он прыгнул на болгарина, как сумасшедший, и, испустив в воздух устрашающий вопль, запрыгал вверх-вниз на животе, пока мы все не услышали ужасный треск. Я мало что знал об анатомии, но кое — что мне было ясно — у него был перелом таза.
Маленькие воришки сидели безмолвные, напуганные. Филат сказал им всем:
«Теперь я даю вам одну минуту, чтобы намылить лыжи. После этого, если кто-нибудь из вас останется в этом доме, он получит то же лекарство, что и…»
Прежде чем он успел закончить предложение, Маленькие Воришки спрыгнули со своих нар и бросились к дверям, крича и колотя по железу:
«Охрана! Помогите! Они убивают нас! Переводите! Немедленно! Мы требуем перевода!»
Через несколько мгновений двери открылись, и вошли охранники дисциплинарного отряда, вооруженные дубинками. Они унесли двух раненых мальчиков, волоча их за собой, как мешки с мусором, оставляя за собой длинный кровавый след. Затем они начали выбрасывать Маленьких Воришек.
На следующей неделе пришло письмо извне. В нем говорилось, что болгарин скончался в больнице, а его брат пытался просить сибиряков о справедливости, но они наотрез отказали ему, поэтому он начал угрожать местью, после чего они убили его, сбив машиной. Он пытался убежать от своих убийц, но не преуспел. Чтобы развеять все сомнения, рядом с трупом был оставлен сибирский пояс.
И вот война закончилась. Никто больше не мстил, и все вели себя тихо. Несколько месяцев спустя в нашу камеру пришли еще несколько мелких воришек, но они больше не совершали ошибок.
Девять месяцев я находился в этом месте, в этой камере, в сибирской семье. Через девять месяцев меня освободили за хорошее поведение на три месяца раньше. Перед отъездом я попрощался с ребятами; мы пожелали друг другу удачи, как того требует традиция.
После того, как я уехал, долгое время мне снились сны о тюрьме, о мальчиках, о той жизни. Часто я просыпался со странным чувством, что я все еще там. Когда я поняла, что я дома, я, конечно, была счастлива, но я также чувствовала таинственную ностальгию, иногда сожаление, которое надолго оставалось в моем сердце. Мысль о том, что рядом со мной больше не будет никого из моих сибирских друзей, была неприятной. Однако постепенно я вернулся к прежней жизни, и лица тех мальчиков становились все более далекими.
О многих из них я больше никогда не слышал. Годы спустя, однажды в Москве, я встретил Керью Якута, который
