из которой доносился странный шум, как будто кто-то медленно терся каким-то железным предметом о кафельную стену. Мы догадывались, что происходит что-то неприятное. Я чувствовал себя неловко; я не был уверен, что хочу видеть, что происходит за этой перегородкой.
Вместе с тем мальчиком, которого всего мгновение назад я хотел избить до полусмерти, я переходил из одной кабинки в другую, прячась, подбираясь все ближе к тому месту, откуда доносился шум. Меня затошнило от сцены, которая предстала перед нашими глазами: крупный надзиратель средних лет со спущенными штанами, поднятой головой и закрытыми глазами трахал маленького худенького мальчика, который тихо плакал и даже не пытался вырваться из рук своего насильника, который держал его неподвижно, положив одну руку ему на шею, а другую на бок.
Звук, который мы слышали, был звуком связки ключей, которая висела на поясе приспущенных брюк педофила: ключи скребли по полу при каждом его движении.
Мы были там не более секунды, потому что, как только поняли, что происходит, мы убежали в тишине. Когда мы подошли к проточному душу, где наши друзья уже мылись, я сделал знак грузину вести себя тихо, и он ответил кивком.
* * *
Не все охранники были одинаковыми. В некоторых из них было немного человечности, и они не обращались с нами плохо — то есть, не избивая нас, не унижая и не оскорбляя, они уже очень помогли нам. Другие, однако, заставляли некоторых мальчиков заниматься проституцией.
Был один отвратительный старый хрен: он всю свою жизнь проработал охранником в тюрьме для взрослых, а после изучения детской психологии попросил перевести его в учреждение для несовершеннолетних. Он обладал большой властью в нашей тюрьме. Хотя он был всего лишь надзирателем, он соперничал с директором, потому что у него были связи с людьми, которые организовали новую деятельность, прибывшую из-за границы вместе с демократией, как формой свободной жизни. Эти люди снимали фильмы о педофилах и заставляли мальчиков заниматься проституцией, занимаясь сексом с иностранцами, людьми, прибывшими из Европы и США, людьми, у которых была куча денег и, следовательно, в новой демократической системе огромная власть.
Многих мальчиков забирали из камер в определенное время суток, и на следующий день они возвращались с сумками, полными еды и всевозможных вещей, таких как глянцевые журналы, цветные карандаши и другие вещи, о обладании которыми никто в тюрьме и мечтать не мог. Их сокамерникам запрещалось прикасаться к ним или плохо обращаться с ними; они были неприкосновенны, никто не смел поднять на них палец, потому что все знали, что эти мальчики были шлюхами старого надзирателя. Они назвали его «Крокодил Женя», в честь персонажа советского мультфильма. Шлюх они называли женскими именами. Их койка обычно была в конце, у двери, и они оставались там все время.
С ними никто не разговаривал, они были полностью изолированы, мы все делали вид, что их не существует. Мы, сибиряки, в частности, думали, что они заразны, поэтому мы еще больше, чем другие, избегали любых форм контакта, даже с их имуществом, или с любым, кто соприкасался с ними или с их имуществом.
Однажды шестнадцатилетний мальчик по кличке Фиш, один из Мелких воришек, решил, что хочет изнасиловать шлюху, четырнадцатилетнего мальчика, которого все звали «Марина». Марину регулярно забирали из его камеры, но однажды утром он вернулся со следами от кнута на руках и с красной шеей, как будто кто-то душил его. Но он не казался расстроенным; он был счастлив: ел фрукты и читал комиксы. Короче говоря, Фиш подошел к нему и попросил кусочек фрукта. Марина дала ему кусочек, Фиш сел с ним на койку, они разговорились, и в конце концов он убедил его сделать ему минет на глазах у всей камеры.
В то время мы, сибиряки, находились в опасной ситуации: мы только что подрались и должны были какое-то время помалкивать, иначе — по словам парней из дисциплинарного отдела — они разделили бы нас и отправили в разные камеры, где у нас был серьезный шанс оказаться в дерьме. Итак, пока Фиш погружал свои гениталии в рот Марины на глазах у всего своего эскорта и других идиотов, которые пришли насладиться шоу, мы сидели на своих койках, кипя от ярости, потому что мы даже не могли позволить себе задать ему трепку.
Мы могли слышать подбадривающие крики маленьких воришек:
«Давай, пэнси, съешь все!»
«Вот так, Рыбка, заставь его проглотить рыбу!»
«Открой этот рот пошире, и я тоже засуну туда свой!»
Вскоре мы поняли, что многие люди хотели такого же отношения от Марины. Был слышен слабый голос Марины, шепчущей явно женским тоном, который было противно слышать:
«Нет, ребята, я сделал это с ним, потому что он мне нравится, но этого достаточно…»
Но теперь толпу было не остановить.
«О чем ты говоришь? Открой свой маленький ротик, дорогая! Будь хорошей девочкой, продолжай в том же духе, или я сломаю тебе этот вздорный носик!»
«Да, это так, выкуси изо всех сил! Затем наша очередь!»
Были слышны стоны, а время от времени и крики тех, кто достигал оргазма. Марина кашляла и плевалась. Другие жестоко кричали на него:
«Не плеваться, педик! Ты должен сглотнуть, или я разобью тебе лицо!»
Этот бедняга, Марина. Его голос звучал жалко; он плакал и тонким голосом, как у тяжелобольного человека, у которого нет сил дышать, умолял:
«Пожалуйста, я больше не могу, оставьте меня в покое! Я отсосу вам всем позже, но дайте мне отдохнуть, пожалуйста…»
«Позже не годится, ты, педик! Если ты устал, ложись на койку, но лицом вниз!» Фиш не унимался.
Один из нашей группы собирался пойти и избить его, но мы остановили его; мы не могли позволить себе снова попасть в беду. Мы были вынуждены стать свидетелями этой отвратительной сцены. Никто из нас не смотрел, но мы все прекрасно слышали; мы были всего в нескольких метрах от места изнасилования. Мы слышали, как они бросили Марину на койку, в то время как кто-то сказал явно гордым голосом:
«Пропустите меня! Я собираюсь быть первым, кто трахнет его в задницу!»
Мгновение спустя Марина издала что-то вроде крика, но затем начала вздыхать, совсем как девушка, занимающаяся любовью. Койки сдвинулись; движение передалось от одной койки к другой и достигло нашей, как легкий стук; это раскачивание привело нас в дикую ярость; если бы только мы могли, мы бы разорвали их на куски, каждого из них.
Голос произнес:
«Давайте, ребята, тоже по очереди засовывать это
