его постоянного плевания, мы попросили администрацию перевезти его в больницу.
Свет горел всегда, днем и ночью. Три слабенькие лампы освещали пространство внутри своеобразного саркофага из железа и толстого стекла, привинченного к стене.
Из крана всегда текла вода; вода была белой, как молоко, и горячей — почти кипящей — зимой и летом.
Кровати были трехъярусными и очень узкими. Все, что осталось от матрасов, — это обшивка; наполнитель был изношен, поэтому вы спали на твердой поверхности, на дереве. Поскольку всегда было адски жарко, одеялами никто не пользовался: мы клали их под головы, потому что подушки были такими же тонкими, как матрасы, и внутри них ничего не было. Я предпочитал спать без подушки и вместо этого подложил одеяло под матрас, чтобы не переломать кости о дерево.
Не было никакого расписания, которому нужно было следовать; мы были предоставлены самим себе двадцать четыре часа в сутки. Три раза в день нам приносили еду — утром кружку чая, который выглядел как грязная вода, со слабым привкусом чего-то, что в предыдущем существовании могло быть чаем. Поверх кружки они положили кусок хлеба с горкой белого сливочного масла, которое было разбавлено на кухне поварами, которые украли провизию, как будто они были преступниками, а не мы.
Поскольку третий этаж, где я находился, находился в блоке «особого назначения», предназначенном для самых опасных несовершеннолетних, мы не заслуживали чести есть ложки или другие металлические предметы за завтраком. Мы намазываем масло на хлеб пальцами. Мы макали намазанный маслом хлеб в кружку с чаем и ели его, как макаемое печенье. Потом мы пили чай с плавающим в нем жиром; это было очень вкусно и питательно.
Три мальчика стояли у маленького окошка в двери: они брали еду из рук охранников и передавали ее остальным. Брать что-либо у полицейских считалось «нечестным»; те, кто это делал, жертвовали собой ради всех, и в обмен на услугу их никто не трогал — им позволяли жить в мире.
На обед у нас был очень легкий суп с наполовину сваренными овощами, плавающими в тарелках, как космические корабли в космосе. Самые удачливые мальчики находили кусочек картофеля, или рыбью косточку, или кость какого-нибудь животного. Это было первое блюдо. На второе нам подали кашу: так по-русски называется пшеничная крупа, сваренная и смешанная с небольшим количеством сливочного масла. Обычно в него кладут кусочки чего-то похожего на мясо, но по вкусу напоминающего подошвы обуви. Мы также получили по куску хлеба и обычному ломтику масла, и чтобы съесть это изысканное угощение, нам даже дали ложку. Из напитков нам снова подали чай, такой же, как утром, но далеко не такой теплый. Однако ложки были пересчитаны, и если в конце — после четверти часа, отведенного на обед, — не хватало ни одной, в камеру заходил наряд из «воспитательного» отделения и избивал нас всех, не утруждая себя долгими расспросами. В этот момент ложку возвращали или, скорее, швыряли в сторону двери кем-то, кто предпочитал оставаться анонимным, потому что в противном случае его сокамерники пытали бы его и, как мы говорим в таких случаях, «пустили бы кровь даже его тени».
На ужин снова была каша, кружка чая с хлебом и маслом и снова ложки, но на этот раз нам дали всего десять минут на еду.
Много проблем возникло из-за еды. Маленькие группы ублюдков, объединенных общей любовью к насилию и пыткам, терроризировали всех мальчиков, которые были предоставлены сами себе и не принадлежали ни к какой семье. Они систематически избивали их и пытали и заставляли платить своего рода «налог», заставляя их отказываться от большей части своих порций.
Если вы хотели выжить и вести спокойную жизнь в тюрьме для несовершеннолетних, вы должны были присоединиться к семьям. Семья состояла из группы людей, у которых были какие-то общие характеристики, часто их национальность. В каждой семье были свои внутренние правила, и мальчики с радостью подчинялись им, стремясь упростить свою жизнь. В обычной семье вы бы делились всем. Любой, кто получал посылку из дома, отдавал что-то из своих вещей другим. Таким образом, каждый постоянно получал что-то извне, что было очень важно психологически: это помогало не впадать в деморализацию.
Члены одной семьи защищали друг друга, вместе ели и организовывали все свои повседневные дела.
Каждая семья также устанавливала какие-то особые правила, какие-то обязательства, которые нужно было выполнять. Например, в нашей сибирской семье было запрещено участвовать в азартных играх или любой подобной деятельности вместе с людьми из других семей. И если бы кто-нибудь что-нибудь сделал сибиряку, вся семья набросилась бы на него, даже если бы он был один, избила бы его и заставила «намылить лыжи», то есть попросить охранников о немедленном переводе в другую камеру. Ему также пришлось обосновать свою просьбу тем, что он боялся быть убитым. Это был жест, который все остальные сочли нечестным, и поэтому, когда его переведут, с этим беднягой будут очень плохо обращаться, и все будут его презирать.
* * *
Однажды у члена нашей семьи, двенадцатилетнего мальчика по имени Алексей по прозвищу «Собачий зуб», возникли некоторые проблемы с одним из сторонников Black Seed, которых называют Воришки, или «Маленькие воришки», потому что в Black Seed Вор, или «Вор», — это имя высшего Авторитета. В тюрьме Маленькие воришки подражали членам Black Seed во всем, что те делали: они играли в карты и жульничали при этом, делали ставки на всевозможные вещи, и у них были гомосексуальные отношения, часто они насиловали более слабых мальчиков, а затем терроризировали их, используя в качестве рабов.
В любом случае, Клык пошел в туалет с другим сибиряком (в тюрьме люди всегда передвигаются вместе, так что, если с вашим братом что-то случится, он будет не один), и, как предписывают правила, он сообщил всем в камере, что собирается пойти справить нужду. Принято сообщать людям, потому что многие считают, что если кто-то ходит в туалет, вы не должны есть или пить одновременно, иначе еда и вода станут грязными, и любой человек, который прикоснется к этой еде, станет законтачены, что на криминальном сленге означает зараженные или испорченные: класс презираемых и подвергающихся жестокому обращению людей, которые стоят на низшей ступени криминальной иерархии, откуда они никогда больше не смогут подняться до конца своей жизни.
Когда Собачий Зуб сделал свое заявление, один из Маленьких Воришек, глупый садист по имени Петр, заявил, что Собачьему Зубу лучше повторить то, что он сказал, потому что он не расслышал это ясно.
