– Клянусь богами, Скеаос… Неужто Майтанет заворожил и тебя тоже?
Главный советник покачал головой.
– Нет. Мне безразличен Майтанет – мне и Шайме-то безразличен, если уж на то пошло… Вам не понять. Вы еще слишком молоды. Молодые не понимают, что такое жизнь на самом деле: лезвие ножа, такое же тонкое, как вдохи, которые ее отмеряют. И глубину ей придает отнюдь не память. Моих воспоминаний хватит на десятерых, и тем не менее дни мои так же тонки и прозрачны, как промасленное полотно, которым бедняки затягивают окна в своих домах. Нет, глубину жизни придает будущее. Без будущего, без горизонта надежд или угроз наша жизнь не имеет смысла. Только будущее действительно реально, Конфас. А у меня будущего нет, если я не примирюсь с богами. Конфас фыркнул.
– Да все я понимаю, Скеаос! Ты говоришь как истинный Икурей. Как там сказал поэт Гиргалла? «Любая любовь начинается с собственной шкуры» – ну, или души в данном случае. Но, с другой стороны, я всегда считал, что то и другое взаимозаменяемо.
– Так вы понимаете? В самом деле?
Конфас действительно все понял, и куда лучше, чем мог себе представить Скеаос. Его бабка. Скеаос в сговоре с его бабкой. Он даже, словно наяву, услышал ее голос: «Ты должен изводить их обоих, Скеаос. Настраивай их друг против друга. Конфас теперь увлечен безумной идеей моего сына, но скоро это пройдет. Вот погоди немного, сам увидишь. Он еще прибежит к нам, и тогда мы все вместе вынудим Ксерия отказаться от этого безумного плана!»
А может, старая шлюха вообще сделала Скеаоса своим любовником? Конфас пришел к выводу, что это вполне возможно, и поморщился, представив себе, как это выглядит. «Как сушеная слива, трахающаяся с сучком!» – подумал он.
– Вы с моей бабушкой, – сказал он, – надеетесь спасти Священную войну от моего дяди. Затея похвальная, если не считать того, что она граничит с предательством. Бабушку я еще понимаю, но ты, Скеаос? Ты ведь знаешь, на что способен Икурей Ксерий III, если в нем проснется подозрительность! Тебе не кажется, что пытаться настроить меня против него таким образом довольно опрометчиво?
– Но он прислушивается к вашим словам! И, что еще важнее, вы ему необходимы!
– Может, оно и так… Но в любом случае это несущественно. Может, вашим старческим желудкам его еда и кажется непропеченной, но по мне, Скеаос, мой дядюшка устроил настоящий пир, и я лично не намерен отказываться от угощения!
Как Конфас ни презирал своего дядю, он не мог не признать, что предоставить провизию Кальмемунису и тому сброду, что потащился за ним, было ходом не менее блестящим, чем все, что он сам предпринимал на поле битвы. Священное воинство простецов будет уничтожено язычниками, и империя одним ударом заставит шрайю присмиреть – возможно даже, вынудит его приказать оставшимся Людям Бивня подписать Имперский Договор – и одновременно продемонстрирует фаним, что дом Икуреев свою часть сделки выполнил честно. Договор обеспечит легитимность любых военных действий, которые империя может предпринять против Людей Бивня, чтобы вернуть себе утраченные провинции, а сделка с язычниками гарантирует, что такие военные действия не встретят особого сопротивления, – когда придет время.
Какой план! И притом разработанный не Скеаосом, а самим дядей! Как ни задевало это Конфаса, старого Скеаоса должно было задевать еще сильнее.
– Речь идет не о пире, – возразил Скеаос, – а о цене этого пира! Вы же понимаете!
Конфас в течение нескольких долгих секунд пристально изучал главного советника. Ему подумалось, что есть все-таки нечто удивительно жалкое в том, что этот человек вступил в сговор с его бабушкой: они как двое нищих, насмехающихся над теми, кто слишком беден, чтобы подать больше медяка.
– Империя? Восстановленная империя? – холодно переспросил он. – Полагаю, ценой будет твоя душа, Скеаос.
Советник открыл было беззубый рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его.
Императорская Тайная Палата была строгим залом, круглым, окруженным колоннами черного мрамора. По верху тянулась галерея – для тех редких случаев, когда дома Объединения чисто символически приглашались сюда, чтобы наблюдать за тем, как император подписывает указы. В центре комнаты, вокруг стола красного дерева, суетилась небольшая толпа министров и рабов. Конфас заметил дядино отражение, плавающее под полировкой стола, точно труп в мутной воде. Багряных адептов было не видать.
Главнокомандующий ненадолго замешкался у входа, разглядывая вделанные в стену пластины слоновой кости: изображения великих законодателей древности и Бивня, от пророка Ангешраэля до философа Порифара. Неизвестно зачем задумался о том, с кого из его умерших предков художник ваял эти лица.
От этих мыслей его отвлек голос дяди:
– Иди сюда, племянник! У нас мало времени. Прочие отступили. Рядом с дядей остались стоять только Скеаос и Кемемкетри. Конфас обратил внимание, что галерея заполнена эотской гвардией и колдунами Имперского Сайка.
Конфас сел на место, указанное дядей.
– Скеаос и Кемемкетри оба сходятся на том, что Элеазар дьявольски умен и опасен. Что бы ты предпринял, чтобы заманить его в ловушку, а, племянник?
Дядюшка старался говорить шутливо – это значило, что ему страшно. Возможно, в данном случае это уместно: никто до сих пор не знал, почему Багряные Шпили снизошли до того, чтобы принять участие в Священной войне, а это означало, что никто не знает намерений этой школы. Желания таких людей, как Скайельт и Готьелк, были очевидны: отпущение грехов и завоевания. А что нужно Элеазару? Кто может сказать, что движет той или иной школой?
Конфас пожал плечами.
– Заманить его в ловушку нереально. Чтобы поймать противника, нужно знать больше, чем он, а мы на данный момент вообще ничего не знаем. Мы ничего не знаем о сделке, которую он заключил с Майтанетом. Мы даже не знаем, почему он снизошел до того, чтобы заключить такую сделку и пойти на такой риск! Школа, которая по своей воле принимает участие в Священной войне… Священной войне! Честно говоря, дядя, я даже не уверен, что сейчас нам следует стремиться к тому, чтобы обеспечить его поддержку договору.
– Что же ты предлагаешь? Чтобы мы всего лишь пытались выведать детали? Племянник, за такие пустяки я плачу своим шпионам, и притом полновесным золотом!
«Пустяки?!» Конфас постарался не утратить самообладания. Конечно, душа его дядюшки слишком продажна и распутна, чтобы хранить религиозную веру, однако к своему невежеству он относится с таким же рвением, как новообращенный фанатик – к религии. Если факты противоречат его стремлениям, значит, фактов не существует.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
