Вечером Амадея обо всем рассказала Жан-Иву. Они ехали встречать очередной самолет. В эту ночь им сбросили не только оружие и боеприпасы, но и солдатские пайки.
— Я страшно испугалась, — призналась девушка.
— Я тоже иногда боюсь, — честно ответил Жан-Ив. — Никому не хочется умирать.
— И все-таки лучше умереть, чем снова попасть туда, где я была, — выпалила Амадея.
— Ты очень храбрая, — пробормотал Жан-Ив, любуясь ею при лунном свете. Ему нравилось и разговаривать, и работать с Амадеей. Иногда он приходил на ферму только для того, чтобы поболтать с ней. Теперь, после гибели братьев, он остался совсем один, а рядом с Амадеей ему было так приятно находиться! Жан-Ив объяснял это тем, что у нее доброе сердце.
Но не только ее доброе сердце привлекало его в Амадее. Ему нравилось в ней все. Но в этом он не признавался. Жан-Ив боялся оскорбить или отпугнуть ее. Амадея много рассказывала о монастыре — единственном мире, который она знала и о котором сильно тосковала. Он восхищался невинностью Амадеи и ее силой. Странное сочетание, но так оно и было. Эта девушка никогда не отказывалась ни от какой работы, всегда выполняла свой долг и не боялась рисковать. В храбрости она не уступала мужчинам. Это заметили все члены ячейки и прониклись к Амадее уважением.
Всю осень и зиму она работала вместе с ними. Жан-Ив научил ее пользоваться рацией, заряжать автомат и стрелять по мишеням. Амадея оказалась удивительно метким стрелком, обладала хорошей реакцией и быстро соображала. И у нее никогда не дрожали руки.
За два дня до Рождества они с Жан-Ивом переправляли четырех еврейских мальчиков в Лион. Отец Жак обещал взять их к себе, но не смог, поскольку боялся подвергнуть опасности остальных. Поэтому они отвезли детей к Жану Мулену. Один из мальчиков заболел, и Амадея всю дорогу держала его на руках и трогательно ухаживала за ним.
— Ты поразительная женщина, Амели, — восхитился Жан-Ив на обратном пути. Их только что остановил немецкий патруль и проверил документы.
— Это моя подружка, — небрежно бросил Жан-Ив солдату, слишком пристально смотревшему на девушку.
Тот кивнул и улыбнулся.
— Счастливчик! Веселого Рождества! — И махнул рукой, пропуская их.
— Грязный бош, — прошипел Жан-Ив и, обернувшись, добавил: — Хотел бы я, чтобы это было правдой.
— Ты о чем?
— Я сказал, что хотел бы, чтобы ты была моей подружкой.
— Глупости, — встрепенулась девушка. — Все это глупости. Выбрось их из головы.
Она говорила тем назидательным тоном, каким мать журит непослушного сына. Жан-Ив ухмыльнулся. В этот момент он ничуть не походил на героя, постоянно рискующего жизнью во имя Франции.
— Ну уж нет. И это вовсе не глупости. По-моему, нет ничего глупее, чем запереться в монастыре до конца жизни. Вот это полный идиотизм.
— Ничего подобного. Это моя жизнь, и она мне нравится.
— Почему? Чего ты боишься? От кого скрываешься? Что тут такого ужасного?
Жан-Ив почти кричал. Ведь все эти месяцы он любил Амадею, но не знал, что делать и как выйти из создавшегося положения. Сейчас они удивительно напоминали ссорившихся детей.
— Я ни от кого не скрываюсь. И верю в то, что делаю. Я всегда хотела стать монахиней и жить в монастыре. Мне там нравится, — упрямо нахмурилась Амадея и скрестила руки на груди, словно собираясь сунуть их в рукава. Она все еще чувствовала себя голой без привычного одеяния.
— Я видел, как ты ухаживаешь за больным ребенком. Тебе бы иметь своих детей. Ведь для этого женщины и созданы. Ты не можешь лишать себя такого счастья.
— Но у меня есть много других вещей.
— Что именно? Нет у тебя ничего, кроме жертв, молитв и одиночества.
— Жан-Ив, пойми, я никогда не чувствовала себя одинокой в монастыре, — терпеливо возразила она и тут же вздохнула. — Иногда здесь мне куда более одиноко.
И это было правдой. Амадея скучала по монастырской жизни и сестрам. По матери-настоятельнице. По Беате и Дафне. По прошлому. И все же она была рада, что очутилась здесь.
— Я тоже одинок, — печально проговорил Жан-Ив и, повернувшись к Амадее, заметил слезы на ее щеках.
— Бедняжка моя, — пробормотал он, останавливая машину. — Прости. Я не хотел тебя обидеть.
— Ничего… Все нормально, — заверила Амадея и неожиданно для себя разрыдалась. Жан-Ив нежно обнял ее, а она все продолжала всхлипывать и не могла остановиться. Почему-то особенно тяжело у нее на душе было из-за наступающего Рождества. Возможно, потому, что Амадее вспомнилось прошлое Рождество, так страшно перевернувшее ее жизнь.
— Я так скучаю по ним… не могу поверить, что их больше нет… моя сестра была очень красива… и бедная мама хотела для нас счастья… она никогда не заботилась о себе… я постоянно думаю о том, что с ними случилось… знаю, что никогда больше их не увижу… о, Жан-Ив…
Она долго плакала в его объятиях, и он молча гладил ее по плечу. Амадея впервые позволила себе расслабиться. Раньше она не разрешала себе думать о том, какие муки претерпели мать и сестра перед смертью. Слишком много кошмарных историй слышала она о Равенсбрюке. Немыслимо представить, что их больше никогда не будет, хотя в глубине души Амадея понимала, что это так.
— Знаю… знаю… я тоже об этом думаю. И тоскую по братьям. Мы все теряем людей, которых любим. Наверное, не осталось ни одной семьи, где не было бы погибших, — приговаривал Жан-Ив и, сам не зная, как это произошло, поцеловал Амадею. Она ответила поцелуем.
И вдруг исчезли все эти месяцы ожидания. Месяцы, когда он старался держаться в стороне и уважать ее обеты, ту жизнь, к которой она привыкла, монастырь, куда она собиралась уйти. Но он не хотел отпускать ее. Потому что мечтал провести с ней остаток дней своих. Иметь от нее детей. Заботиться о ней и семье. Они остались одни. Все, кого они любили, растворились в вечности. Они двое — словно уцелевшие после кораблекрушения. Спасшиеся в утлой лодчонке, которая несется по волнам штормового моря.
Они судорожно цеплялись друг за друга.
Амадея не понимала, что с ней происходит, но волны отчаяния и страсти захлестнули ее с такой силой, что они никак не могли прервать поцелуя и разомкнуть объятий. И прежде чем кто-то из них смог прийти в себя, остановить это безумие или хотя бы подумать связно, Жан-Ив овладел ею прямо в грузовике, и оказалось, что именно этого Амадея жаждала. Она словно сбросила старую кожу и мгновенно превратилась в совершенно другого человека, мало похожего на ту женщину, которой была все эти годы. Война творит с людьми странные вещи, переделывая их по-своему. Именно это случилось с ней. Все обеты, монастырь, сестры, наставления матушки, даже любовь к Богу были мгновенно забыты. Все, чего она хотела, в чем нуждалась, свелось к этому человеку. И он хотел ее так же отчаянно. Оба слишком много пережили, слишком многое потеряли, слишком часто рисковали жизнью ради других, видели слишком много ужасов, скрывая смертельный страх. Все возведенные ими стены рухнули в ту ночь, а потом Жан-Ив долго держал Амадею в объятиях и всхлипывал, уткнувшись в ее длинные светлые волосы, а она мечтала об одном: утешать и утешать его без конца. Он стал для нее ребенком, которого у нее никогда не было и неизвестно, будет ли, единственным мужчиной, которого она хотела и любила. Молясь в своей комнате, она сотни раз осуждала это, но сейчас хотела только одного: принадлежать ему.
