Читаем без скачивания На изломе - Олег Бажанов

– Так это наши вас «накрыли»? – спросил Виктор, нарушив молчание, установившееся в палате после рассказа Иванова.

– А кто ж еще? – спокойно сказал Иванов. – У чеченцев гаубиц нет.

– Такое уже бывало, – вступил в разговор капитан-мотострелок. – Как говорится, бей своих, чтобы чужие боялись! У нас в соседней роте тоже целый взвод гаубицы «накрыли». Вместе с командиром…

– А что с теми ребятами, что были с тобой? – тихо спросила у Иванова жена капитана-мотострелка.

– Не знаю, – вздохнул Иванов. – Хочется надеяться на лучшее. Но снаряд упал очень близко к вершине. Не представляю, как я сам остался жив. И думается мне, что это моя вина – из-за меня ребята «подставились».

– Это как? – переспросил Виктор.

– Не простили мне ящиков с барахлом.

– Может, совпадение, – предположил Виктор. – Такое частенько бывало, что по своим стреляли. Ты еще легко отделался. А ребят жаль.

– Я эту высоту теперь всю жизнь буду вспоминать как страшный сон! – ответил Иванов.

– Все страшно, что убивает! – грустно добавил Виктор. – Вот мой случай. Мы уже вышли из Самашек. За десантом шли огнеметчики. Посмотрел я на их работу – упаси Господи попасть под огнемет! Страшная штука! Дорогу, по которой шла колонна, обстреливали чеченские снайперы. Я возглавлял колонну. Мои солдатики – еще совсем пацаны. Пожалел я их и загнал с брони внутрь БМД. А сам сижу на броне, только ноги спустил в открытый люк. Автомат держу наготове, слежу за местностью. Гранатометчика я заметил поздно, метров со ста, только когда он из кустов уже произвел выстрел. А дальше ничего не помню. Мужики рассказывали, что меня от машины отбросило взрывом метров на пять. Упав на землю, я, будто, стал палить из автомата длинными очередями вокруг себя, не разбирая, где свои, где чужие. Этого я совсем не помню, видимо, был в «горячке». Подняться не мог – ног нет. Расстреляв один «рожок», я попытался достать второй, но не смог расстегнуть клапан кармана на жилете. Бронежилет перед операцией получил новый, наверное, не хватило сил расстегнуть. Тут я и «отключился». Пришел в себя только на аэродроме. Самолеты гудят, а у меня в ногах боль невыносимая, и будто огнем горит там все. Осмотрелся – лежу на носилках, а рядом человек двадцать, если не больше, таких же, как я, – раненые да покалеченные. Голову приподнял, смотрю: вместо ног – кровавые обмотки. А ступней-то нет! И так мне стало страшно и тоскливо, что пожалел о том, что остался жив! Лучше бы сразу… – Виктор осекся на полуслове. Иванов посмотрел туда, куда был устремлен взгляд десантника, – в дверях, прислонившись к косяку, стояла Оксана и, не мигая, смотрела на Виктора. В ее глазах Иванов увидел слезы.

– До сих пор не могу себе простить, – с болью в голосе продолжил Виктор, отведя взгляд от Оксаны, – что загнал пацанов в машину! Если бы сидели на броне, могли бы остаться живыми.

– Еще не известно. Не кори себя, – произнес Иванов, посмотрев на своего товарища.

– Кабы все предугадать заранее, – произнес мотострелок, – никаких войн и не было бы. Война, она для людей – горе. Лишь для кучки мерзавцев – бизнес и нажива. Не казни себя, Витя, не на тебе смерть этих ребят.

– На мне, Вася, на мне, – возразил Виктор.

– Не на тебе, а на тех, кто сидит в Кремле! – повысил голос мотострелок. – Басаев, гад, вместо Буденновска не мог до Москвы дойти, чтобы вся эта сволочь на своей шкуре почувствовала, что народу уготовила!

– Перестань, Вася, – успокаивала мотострелка жена. – В Москве не люди, что ли, живут? Ты уже навоевался. Скоро домой поедем. Тебе о мирной жизни думать надо.

– А ты думаешь, что дальше лучше будет? – возразил ей капитан. – Не будет! Помяни мое слово: пока не поменяем тех, кто сейчас там, в Кремле, – лучше не станет!

– Все, мужчины! – тихо, но строго произнесла Оксана. – Воевать завтра будете. А сейчас уже поздно. Всем спать!

Она подошла к выключателю, еще раз оглядела палату и, пожелав спокойной ночи, выключила свет.

Когда дверь за Оксаной закрылась, Виктор тихо спросил Иванова:

– Саня, а ты в Бога веришь?

– Ты не к нему ли собрался? Рановато вроде еще, – попытался пошутить Иванов, но, заметив, что Виктор никак не реагирует на шутку, спросил серьезно: – Верю. А зачем спрашиваешь?

– Сколько себя помню, всегда об этом думал. И знаешь, с годами пришел к выводу, что есть там, высоко, а может, и рядом, а может, и совсем далеко, но есть что-то или кто-то, создавшее нас. Не могла жизнь возникнуть из хаоса. Думаю, что не случайно мы на этой планете живем. Поставлена перед нами какая-то задача. Но какая? А ты веришь в случайность возникновения жизни на Земле? – поинтересовался Виктор.

– Нет. Если бы жизнь возникла случайно, а не по каким-то, пока не известным нам законам, то жили бы вперемешку с людьми и динозавры, и мамонты, и неандертальцы. Но жизнь на Земле развивается по определенному порядку, как по графику: сначала одни, потом другие. Виды приходят из ниоткуда и уходят в никуда. Все по программе. И не верю я, что человек произошел от обезьяны. Хотя, возможно, что некоторые индивидуумы и произошли. Они и в наше время не ушли далеко от обезьян.

– Это ты про кого?

– А ты что, не встречал таких? А я встречал. Любая обезьяна бывает умнее и понятливее иных начальников.

– А-а! – с улыбкой воскликнул Виктор. Потом позвал Есина: – Валера! Слышишь, мы тут сейчас о тебе говорим.

– Сами вы гамадрилы! – беззлобно отозвался тыловик.

– Не обижается, – включился в разговор капитан-мотострелок. – Правильно, чего на правду обижаться?

– А ты вообще – динозавр! – уже повысил голос Есин. – Жрет – много, думает – мало!

– Ишь ты, как тебя в училище-то выдрессировали!.. – продолжал «доставать» тыловика мотострелок. – Валера, а ты от кого хотел бы произойти: от макаки или от гиббона?

Есин не удостоил Василия ответом. Тогда, немного обождав, мотострелок продолжил:

– От макаки тебе сподручнее. Знаешь, почему у нее зад красный?

– Почему? – не сдержал своего любопытства тыловик.

– Много жрет! Я думаю, что в тыловые училища макак можно принимать без конкурса – они уже готовые «зампотылу».

По палате прошелся смешок, а жена капитана зашипела на мужа:

– Василий, ну не стыдно тебе, старому, мальчишку обижать! Прекрати.

Мотострелок умолк. А десантник с летчиком продолжили разговор.

– Мне хочется верить, – продолжал Виктор, – что там, наверху, есть ОНО – справедливое и чистое. Иначе вообще никакого смысла в человеческой жизни нет. Саня, а ты в церковь ходишь?

– В церковь хожу редко. Думаю, что с Богом говорить можно везде, не только в храме. Конечно, в церкви особенная энергетика, много единомышленников. Но для меня церковь – это правила, некоторые из которых я не понимаю, и законы. А любой закон подразумевает насилие. Я хотел бы прийти к пониманию Бога через веру, а не через насилие. А кому-то нужна церковь. Или мечеть. Хотя Бог для всех един. И каждый человек волен сам для себя выбирать, где ему хорошо. Вижу еще одну опасность: церкви могут превратиться в коммерческие предприятия. Тогда о какой вере там можно будет говорить?

– А ты Библию читал?

– Читал, Витя. И Коран читал.

– На арабском?

– Нет. В переводе. Подарил один разведчик.

– И что думаешь?

– Думаю, что эти хорошие книги люди писали. Люди, мечтающие о справедливости, чистоте человеческой души. Но – люди. А человек склонен к фантазии и не может постичь божественный мир. Слаб еще. Ограничен он своим невежеством, злостью, агрессией и жадностью. Сложно там все в этих книгах. Я думаю, что все гораздо проще: Бог есть Любовь! И этого достаточно. И тогда смысл нашей с тобой жизни, Витя, можно свести к одной формуле: люби тех, кто оказался рядом. Представляешь, как изменится жизнь людей на земле, если все станут придерживаться этого правила?!

– Да-а! – мечтательно протянул Виктор. – Хорошо бы! А ты в загробную жизнь веришь?

– Не знаю. Скорее, не в загробную, а верю, что душа бессмертна. – Иванов помолчал, решая, говорить или нет: – Я, когда рассказывал вам о гибели Наташи, не сказал, что в морге мне показалось, как я ощущаю ее. А тело лежало на полу. Тогда подумал, что это ее душа со мной прощается.

– Страшно, наверное?

– Жутко. Холодный пот градом катился. Но я слышал ее голос.

– И что она говорила?

– Чтобы жил… Что не пришло еще мое время. И выпроваживала из морга. Я потом об этом никому не рассказывал, чтобы не подумали, что я «тронулся» мозгами. И снилась она мне после гибели. Наверное, живет душа человека, освобожденная от тела, где-то в других мирах. Говорят же вернувшиеся с того света про какой-то туннель, о переходе из мира в мир.

К их разговору присоединился лейтенант, перенесший операцию на мозге. С трудом выговаривая слова, он произнес:

– Я бы-ыл в клини-и-ичес-ской с-смерти. Ниче-его не ви-идел…

Наступила тишина. Ее нарушил капитан-мотострелок:

– А я в «тот свет» не верю. Хотя не оспариваю ни одну из религий. По-моему, конкретному человеку конкретная жизнь дается только раз.