бы это нравилось!
Полкан, который все это время трусил рядом, гавкнул, будто соглашаясь с ней. Обогнал нас, развернувшись, поставил лапы мне на живот, заглядывая в лицо и виляя хвостом. Будь он человеком, я бы сказала, что он хохочет вовсю.
И правильно делает. А мне нужно перестать пытаться влезть в чужую голову и пора заняться своей, а то чушь всякая мерещится.
— Мне нужно сейчас же все это записать, пока все чувства свежи! — не унималась графиня.
Я тряхнула головой, будто это могло убрать из нее посторонние мысли, — но получилось только вытрясти крошки копорки.
— А я думала, нам сейчас же стоит умыться и переодеться. — Я демонстративно приподняла испачканный в присохшей грязи подол.
Варенька сбилась с шага. Оглядела себя.
— Почему никто не придумал магию очищения? Пока я вожусь со всем этим, от вдохновения и следа не останется.
— А еще нужно немедленно послать за Иваном Михайловичем и попросить Анастасию Павловну приехать, как только сможет.
Варенька хлопнула себя по лбу, оставляя грязное пятно.
— О! Мне так стыдно! Я совсем забыла…
Я прибавила шагу. Хватит глупых фантазий, пора вернуться в реальность. А реальность… Грязь в волосах. Запах плесени, въевшийся в одежду. Ноющая от тряски по местным дорогам спина.
Варенька засеменила следом.
— Конечно же, я немедленно напишу им обоим, пока ты распоряжаешься насчет воды и всего остального!
Да. Распорядиться. Позаботиться о пчелиной семье. И кто должен заниматься похоронами? А еще нужно расспросить мальчишек — вдруг кто что-то видел. Исправника они побаиваются, как побаиваются любого начальства, но могут сказать мне. А могут и не сказать…
В пятнадцать можно позволить себе витать в облаках. Но мне не пятнадцать. К счастью.
Хотя… возможно, и к сожалению.
Я распахнула дверь в кухню.
— Стеша! Акулька! Немедленно ведро кипятка и пару ведер холодной воды ко мне в уборную!
Девчонки вытаращились на меня.
— Барышня, что с вами! — не выдержала Акулька.
— Вы будто из могилы восстали, — добавила более простодушная Стеша.
— Жива, здорова, и слава богу, — отрезала я. — Все вопросы к господину исправнику, он расскажет, если сочтет нужным.
Девочки переглянулись — было очевидно, что исправника они расспрашивать не будут. Значит, придется мне узнать у него официальную версию происшедшего и рассказать слугам, пока не пошли сплетни, будто я в самом деле из могилы восстала.
Как некстати, как раз когда стоило бы держаться от него подальше!
— И пошлите мальчишек натаскать и нагреть еще воды. Господину исправнику и управляющему.
— Так это… они скажут, что неча тут командовать, не сама барыня… — начала Стеша.
Акулька поддакнула ей.
Так…
— Где они сейчас? В людской?
Девочки кивнули.
Что-то я явно упустила. Девчонки крутятся весь день как заведенные, еще и коровы сегодня добавились. А мальчишки прохлаждаются, потому что традиционной мужской работы — в поле или в мастерской — в доме не так много. Ну вот со старыми колодами разобрались, и то мед сожрали, и не факт, что мне их потом лечить не придется. Конечно, их наняли «на побегушки», но они тоже быстро приспособились. Легконогий и шустрый Кузька мотается туда-сюда, а остальные? Баклуши бьют?
— Передайте им, что я так велела, — сказала я.
Акулька шагнула в коридор, я — за ней, радуясь, что у легких туфелек нет каблуков. Девочка обернулась, я прижала палец к губам. Она кивнула.
— Барыня велела воды натаскать, нагреть и господам в комнаты принести, — сказала она.
В людской вяло зашевелились.
— А почем нам знать, что это барыня велела, а не ты придумала? — протянул Антошка. — Воду таскать — это бабская работа.
— Барыня гневаться будет, — попыталась вразумить их девочка.
— Грозиться-то она грозится, да руки не поднимает, — фыркнул Кузька.
Я отодвинула Акульку и встала в дверях. Полкан протиснулся у моей юбки и зарычал.
Я обернулась к девочке.
— Ступай, милая. Делай, что велено.
Видно было, что девчонка умирала от любопытства, но ослушаться не посмела. Дождавшись, пока шаги стихнут, я по очереди оглядела парней. Глаз не поднял никто.
— Вон из моего дома. Все пятеро. — Я не стала повышать голос, но в наступившей тишине он был отчетливо слышен. — Скажете, что я выставила вас за непослушание. Еще скажете, что завтра… нет, послезавтра вечером я буду судить старосту за то, что посмел мне вредить и весь мир выставил в невыгодном свете как его представитель. Гонцами побудете напоследок, чтобы от вас хоть какой-то толк был. У вас пять минут… — Ах да. — Даю вам время собраться, пока я схожу за деньгами и отсчитаю змеек, сколько причитается каждому.
Даже если мне придется снова самой таскать воду и просить девчонок научить меня доить корову, даже если мне не удастся найти в деревне больше ни одного работника, терпеть такое я не намерена.
— Получите свою плату, и чтобы духа вашего здесь больше не было. Белоручки мне не нужны.
— Да какие же мы белоручки? — взвился Кузька. — Мы просто бабскую… — Он осекся под моим взглядом.
— Полкан, присмотри за ними, — велела я, выходя.
Пес уселся в открытых дверях людской, внимательно глядя на мальчишек.
— Добрехались? — тихо сказал Данилка. — Бабская работа им неладна, теперь никакой не будет. А я из-за вас, дураков, теперь от отца березовой каши получу.
— Сам дурак, — огрызнулся Антошка. — А ежели такой умный, беги, сам воду таскай. Можешь еще юбку надеть.
Раздался звук удара, вскрик.
— Цыц! — прикрикнул самый старший, Митька.
— Проснулся! Раньше надо было командовать! — не унимался Данилка. — А я и правда дурак, что вас послушал.
— Да ладно, барышня добрая, — подал голос Кузька. — Падем в ноги, так и простит.
— Она уже один раз простила, другая бы за вчерашнее всыпала по полной, — прогудел Федька.
— Ага, простила: штраф назначила да на кухню отправила. — Судя по тону, кухня возмутила Антошку куда больше штрафа.
— Цыц! — повторил Митька. — Не буду я за вас, бестолочей, просить. Сами языком мололи, сами и отвечайте…
Дослушивать я не стала, пошла в кабинет за деньгами. Внутри что-то противно зудело — как всегда бывает, когда не получается найти подход к ученику. И неважно, что эти пятеро — мои работники, а не ученики, подростки есть подростки.
