сказать, что это сделал я? — спросил Дамиан.
— И это, — Натэниэл показал укус с другой стороны шеи.
— У меня тоже есть, — сказала я.
Дамиан переводил взгляд с одного из нас на другого.
— Я просил больше крови, чтобы мы могли продолжать заниматься сексом. Так ведь? Это так?
— Да, — ответил Натэниэл, выпрямляясь. Его гнев начал спадать. Ему всегда было тяжело поддерживать ссору. Думаю, это помогало уравновесить мой собственный характер.
— Но укусы на твоей спине — не для того, чтобы я мог кормиться.
— Я просил тебя укусить меня, — сказал Натэниэл, поворачиваясь, чтобы увидеть лицо Дамиана.
Тот сильно нахмурился. Ему повезло, что он вечно молод, иначе у него появилась бы морщина между бровей, если бы он продолжал так часто делать.
— Когда? То есть, что мы делали, когда я тебя туда укусил?
— Ты помнишь, как кусал меня сюда? — Натэниэл повернул ногу так, чтобы показать внутреннюю сторону бедра. Он сдвинул штанину своих тренировочных шорт, чтобы показать укус.
— У меня тоже такой есть, — повторила я, и подняла штанины шорт, пока не обнаружился укус очень высоко на бедре изнутри. Если бы мы сегодня по-настоящему тренировались, я бы его чувствовала.
— Сколько раз мы… сделали это? — спросил Дамиан.
— Четыре, — ответила я.
— По одному на укус, — сказал он, — за исключением спины.
— Ты все еще не вспомнил, да? — спросил Натэниэл, выглядя печально.
— Я помню, как ты меня целовал, — я могла видеть, как Дамиан изо всех сил старается вспомнить, вернуть память, но иногда бывает так, что чем сильнее ты пытаешься, тем быстрее воспоминания ускользают.
— Это правда. Мы целовались.
Дамиан посмотрел на меня:
— Ты вспомнила все?
Я покачала головой.
Он нахмурился и взглянул на Натэниэла:
— А ты?
— Больше, чем помнит Анита.
Дамиан потер лоб.
— Почему я не могу вспомнить?
Натэниэл вздохнул и хотел что-то сказать, но я перебила:
— Мы вызвали больше силы, чем когда-либо вызывали втроем.
— Ну и почему я не могу вспомнить? Почему? Почему Натэниэл помнит больше?
— Жан-Клод думает, это потому что мы с тобой боремся с тем, чтобы быть вместе втроем, а Натэниэл — нет.
— Так потому что Натэниэл нормально к этому относится, он помнит обо всем, что мы делали?
— Что-то вроде того, — ответила я.
Натэниэл посмотрел на меня, выражение лица было мягким. Он протянул мне руку, и я ее приняла. Мы разделили между собой больше силы, чем это вообще у нас бывало, мы стали ближе к тому, чтобы быть настоящим триумвиратом, чем когда-либо раньше, и этого добилась не я и не Дамиан. Это сделал Натэниэл. Может, в каждом триумвирате нужен кто-то, кто не побоится оседлать силу и сесть за руль метафизического автобуса. Жан-Клод вел автобус своего триумвирата, со мной и Ричардом Зееманом, потому что Жан-Клод был единственным из нас, у кого не было семь пятниц на неделе в противоречиях.
— Как ты думаешь, что произошло бы с нашим с Жан-Клодом триумвиратом, если бы решения принимали мы с Ульфриком?
Дамиан нахмурился, но ответил:
— Он бы не работал. По крайней мере, не так хорошо, как сейчас.
— Отчего нет?
— Ричард ненавидит быть вервольфом, ненавидит, что его привлекает Жан-Клод, ненавидит то, что ему нравится грубый секс и связывание.
— И у меня были те же противоречия, как и у Ричарда, в отношении большинства из тех же вещей, — сказала я.
Дамиан кивнул:
— Если бы ты меньше заморачивалась насчет тебя и меня… — он покачал головой, прежде чем закончить предложение. — Это нечестно, а может быть, это просто бесполезно. Ты недостаточно хочешь меня, а вот Натэниэла — да.
— Я нашел способ вписаться в жизнь Аниты, а Мика хотел открыть свою жизнь достаточно, чтоб любить нас как тройничок.
Дамиан моргнул своими большими зелеными глазами и сказал:
— Тройничок. У нас был тройничок. Мы ведь не просто по очереди занимались с Анитой сексом, так?
Дамиан пристально смотрел на нас с легким ужасом.
— Ты на нас прокатился. Ты сказал Я хочу этого, — и твои глаза светились.
— Дамиан, ты сказал то же самое. Я помню, как ты это произнес, и это, пожалуй, мое последнее отчетливое воспоминание, — уточнила я.
— Я спрашивал вас обоих перед каждым шагом, а вы отвечали: «Да». Я не знал, что могу захватить ваше сознание. Я не знал, что могу вообще захватить хоть чье-то сознание. Я верлеопард, я не должен иметь таких сил.
Дамиан закрыл лицо руками и что-то пробормотал.
— Что? — переспросила я.
Он не открыл глаз, будто не мог выдержать взгляд на нас:
— Я просил тебя спуститься вниз, потому что Кардинал не могла из-за клыков. Я не люблю боль, а с клыками это трудно сделать без боли.
— Да, — отозвался Натэниэл.
— Я просил об этом, но не просил Аниту. Я просто сказал: «Спустись ниже». Я помню, вы оба… по очереди, — он опустил руки, и все еще выглядел напуганным. — У меня это было так давно, и это было так хорошо.
— Клянусь тебе, Дамиан, если бы ты сказал мне остановиться, я бы прекратил, — сказал Натэниэл.
— Я не говорил «нет». Теперь я это вспомнил. Я помню, как впервые прокатился на чужом разуме настолько полностью. Я не знал, что конкретно делаю. Я думал, та женщина хотела меня. Я не понимал этого до второй ночи, когда я попытался увидеть ее снова, и она совсем меня не помнила.
— Ты не бесишься? — спросил Натэниэл.
— Нет. Я помню, каково это, когда впервые возникает сила над разумом. Это пьянящая вещь. Я вампир. Я тот, кто мог тебе помочь научиться, но я слишком волновался из-за того, что ты мужчина и… О боги, я помню, как укусил тебя за спину, — он зажал рот ладонью. Я не могла прочесть его взгляд, но ничего хорошего в нем не было. Мы все могли опустить щиты и почувствовать эмоции друг друга, но слишком боялись сделать это. Нет, мы были абсолютно уверены, что нам не понравится то, что чувствуют другие.
У меня мелькнуло воспоминание: Натэниэл на мне, во мне, а потом — лицо Дамиана поверх его плеча. Глаза вампира горели зеленым пламенем, его собственной силой, не силой Натэниэла.
— Я думал, тебе понравилось, — сказал наконец Натэниэл. Гнев ушел и теперь исчезло и счастье удовлетворения, с которым он проснулся. Блядство.
Дамиан глубоко вздохнул и очень медленно выдохнул.
— Мне нравится… анал, и у меня было не много женщин, которые этим наслаждались.
— В смысле? — спросила я.
— Если бы вы оба были женщинами, я бы очень хорошо провел время. Единственное мое возражение заключается в том, что
