Сэнди, более фанатичная и мобильная поклонница (она работала в туристическом агентстве и пользовалась привилегией покупать недорогие авиабилеты), со временем стала «предводительницей» нью-йоркских фанов и, в частности, занималась сбором подписей под петицией, в которой Рудольф обращался к советским властям с просьбой выпустить из СССР его мать Фариду. В Сиднее Сэнди передала танцовщику списки с именами тысяч людей, поддержавших его просьбу. Именно ей Рудольф предложил пожить несколько дней на его американском ранчо, чтобы последить за домом и вовремя заплатить арендную плату. Иногда ей приходилось подвозить ему забытый костюм, например плащ для «Жизели», и, разумеется, она очень гордилась таким доверием.
«Начиная с 1973 года, – рассказывала Сэнди, – в Метрополитен-опера установился своеобразный ритуал. Нам, фанаткам, было разрешено в последнюю очередь бросать ему букеты цветов. Мы составляли их сами, с утра, подбирая цветы к его костюму. Например, для „Сильфиды“ мы добавляли к букету шотландскую ленту, для „Петрушки“ цветы были желтые и красные, а для всех ролей принцев – белые плюс немного золотого для „Лебединого озера“… Мы приносили в театр около пятидесяти букетов и распределяли их среди фанов, участвовавших в складчине. Во время последнего выхода на поклоны большой занавес открывался, и Рудольф появлялся один, он медленно подходил к авансцене, и это был для нас сигнал бросать наши букеты. Рудольф собирал их один за другим, иногда даже ловил на лету, как в бейсболе, а мы, счастливые, визжали от восторга, будто на футбольном стадионе. Это было потрясающе. И это продолжалось, продолжалось… Ни для какого другого танцовщика, даже для Барышникова, так не делалось…»14.
Линн дополнила со своей стороны: «С Рудольфом было всегда три спектакля в одном. Разумеется, сам балет, а затем церемония выхода на поклоны, очень изысканная, особенно когда он танцевал с Марго. И наконец, выход артистов, при котором магия шоу продлевалась…»15.
В артистическую уборную к Рудольфу шли вереницы друзей и удачливых незнакомцев, спешивших принести свои поздравления, и иногда он только через час мог выйти из театра. Но фаны уже ждали его, несмотря на дождь, снег или ветер. Кто-то просил автограф (Рудольф всегда подписывался Noureev, на французский манер), кто-то просто хотел взглянуть, чтобы сохранить в памяти его образ, образ человека на все времена… По словам Линн, «Рудольф никогда не избегал общения со своими фанами. Он прекрасно знал, чего от него ждала его публика. Он терпеливо раздавал автографы, глядя в лицо каждому»16.
Однако так было не всегда. Если Рудольф торопился поскорее закончить, если был в плохом настроении или его ждал важный ужин, то он, непредсказуемый, мог пройти быстрым шагом, расталкивая толпу и бросая высокомерные взоры на публику. Однажды он сказал британской танцовщице Майне Гилгуд: «Смотри, пришли поглазеть на зверя в клетке, как в зоопарке…»17.
Поскольку Нуреев на публике всегда был педантичным постановщиком собственной жизни, то каждый его выход сам по себе был шоу. В 1970 году Пьер Журдан в своем документальном фильме о Нурееве18 запечатлел эту невероятную сцену. Рудольф в длинном черном кожаном пальто и норковой шапке выходит из театра, пробирается сквозь толпу, принимает розу, протянутую ему обожателем, и использует ее, чтобы осенить крестом присутствующих. Бог Нуреев благословляет своих верноподданных. С широкой полунасмешливой-полурадостной улыбкой.
Нет ничего удивительного в том, что с фанатами (сестрички Перри – редкое исключение) Нуреев предпочитал держать дистанцию. Он никогда не реагировал на их замечания по поводу очень высокой стоимости билетов, не был ни словоохотливым, ни щедрым (в частности, он не подарил своим фанам ни одной пары балетной обуви, хотя эта традиция широко распространена среди танцовщиков), но тем не менее он мог быть и внимательным по отношению к ним. Однажды группа американских поклонников приехала на его выступление в Париж 17 марта, в день его рождения. «Я позвонила ему по телефону, чтобы поздравить, – рассказывала Сэнди, – и он сказал: „Приходите ко мне после спектакля!“ — „Но нас 80 человек!“ – ответила я ему. „Ничего страшного. Приходите все!“ И мы все, совершенно смущенные, отправились к нему на набережную Вольтера, в эту потрясающую квартиру»19.
Для многих фанатов – и мужчин, и женщин – Нуреев был очевидным объектом сексуальных мечтаний. Но в отличие от других звезд, иногда позволявших себе легкие интрижки, рассчитанные, как правило на пиар, он решительно избегал отношений сексуального характера со своими поклонниками или поклонницами. Его многочисленные приключения никогда не касались его почитателей, с которыми он поддерживал двойственные отрицательно-уважительные отношения. Рудольф был очень подозрителен к людям, не входившим в круг его близких друзей, особенно в первые годы жизни на Западе; ему всегда казалось, что среди его знакомых (случайных знакомых) могут оказаться советские эмиссары с далекоидущими планами. Он также всегда стремился сохранять дистанцию, быть на определенной высоте. В этом смысле он «находился в некоем аутизме стоящего над всеми божества, которое полностью отрешено от желаний других, но подчинено только своему собственному желанию», – отмечал писатель и психоаналитик Филипп Грембер20.
Рудольф, как известно, культивировал саркастический, черный юмор по отношению к другим, в том числе и к своим фанам. Однажды он задал Филиппу Гремберу странный вопрос:
– Почему большинство моих самых верных поклонниц страдает ожирением?
Психоаналитик, находившийся под фрейдистским влиянием, ответил ему большим письмом, в котором все разложил по полочкам. Назвав поклонниц Рудольфа «прекраснозадыми Венерами, поклонявшимися культу Аполлона», он сделал вывод, что их избыточный вес может быть результатом «аффективной фрустрации, компенсированной булимией». Постоянно ускользающий от них Нуреев стал, таким образом, «архетипом мужчины, которого надо съесть». Но в то же время они запрещают себе приближаться к нему, имея тело, «не соответствующее критериям худобы, к которым стремится танцовщик». Эти женщины (главным образом американки) расценивают себя также как «матери-кормилицы». «Ваши поклонницы, Рудольф, – писал Грембер, – интуитивно понимают, до какой степени судьба танцовщика хрупка и ранима под обманчивой видимостью славы». И наконец, психоаналитик выдвинул еще одну гипотезу: избыточный вес поклонниц – это воплощение «возврата подавленного желания» самого танцовщика, который находится в состоянии постоянной борьбы с искушением съесть лишнее. «И вот отвергнутые килограммы возвращаются в толпу верных толстых почитательниц!» (В скобках замечу, что Грембер, оставив свой труд в приемной Парижской оперы, так и не узнал, какого же мнения был Нуреев о его анализе.)
