Неожиданно Дятел встал и, шатаясь и икая, подошел к Лафарю, нагнувшись, сказал:
— Смотри, падла! Лопанешь — пеняй на себя.
— Чего несешь? — огрызнулся Лафарь.
— А что я, не вижу? — усмехнулся Дятел и провел своей не очень чистой ручищей по лицу Лафаря. — Что ты тянешь резину?
— А я дурак, что ли, толкать их за две косых? — зло ответил Лафарь.
— А сколько ты хочешь?
— Да уж не меньше трех с половиной. Это же прошлый век. Это же настоящие изумруды.
— Тогда скажи Жениху, пусть клюет новую невесту…
Дятел, шатаясь из стороны в сторону, направился к выходу. За ним, тоже покачиваясь, вышел Васин.
Не успел Дятел отойти от шашлычной, как двое в штатском крепко взяли его под руки, а сзади шедший Васин произнес:
— Гражданин Кравцов, вы задержаны! Не сопротивляйтесь! Быстро в машину.
Рядом сел Воробьев. Через несколько минут на улицу вышли остальные три дружка. К ним приблизились двое мужчин, попросили прикурить. Лафарь вынул спички. Подошедшие сзади трое сотрудников милиции в гражданской одежде крепко схватили дружков за руки, а Васин негромко произнес:
— Тише, граждане, не сопротивляться! Вы задержаны. Рассаживайтесь по машинам.
* * *
Дудин уже заканчивал допрос Виктора Ковалева. Тот не запирался и даже сказал:
— А вы знаете, товарищ следователь, я сам собирался идти в милицию, чтобы рассказать обо всем…
— Почему же не пришли?
— Страшно было. Ночами не спал. Ведь нравилась мне Валентина. И, верите, полюбил я ее по-настоящему.
— За что же ее убили и кто совершил преступление?
— Я ее не убивал. Это сделал Кравцов, по кличке Дятел. Хотя я тоже причастен к этому делу.
— Расскажите все по порядку об обстоятельствах убийства Валентины Мурашовой.
Ковалев подробно изложил, как он познакомился в метро с Валентиной, у которой в ушах были прекрасные серьги с изумрудами. О встречах с ней в Москве.
— Утром в воскресенье мне позвонил Кравцов и спросил: «Поедешь провожать свою невесту?» Я ответил, что поеду. Тогда он сказал, что тоже хотел бы поучаствовать в ее проводах. Назначили место встречи у центрального выхода в Киевский вокзал.
Втроем сели в электричку. В вагоне стоял шум. Дятел без устали рассказывал анекдоты. Валя еще сделала ему замечание, что он ведет себя развязно. А Дятел ей в ответ: «Ох, какие у вас, милая, серьги! Наверно, цены им нет». «Да, красивые», — сказала она. В то время я не придал значения этому разговору. Доехали до платформы, где Валя должна сходить, вышли на платформу и направились по тропинке в Вороново. Когда зашли в лес, я шутливо сказал: «Вы идите потихоньку, а я цветочки пособираю». И несколько отстал. Людей не было ни впереди, ни сзади. И вдруг услышал крик Вали: «Где ты, Виктор? Он меня убивает!» Я бросился на голос и увидел, что на земле лежит окровавленная Валя. Рядом, с финским ножом в руке, — Дятел.
В сердцах я крикнул ему: «Что ты наделал, сволочь?» Он угрожающе процедил: «Если ты еще гавкнешь, то останешься с ней». А сам что-то разглядывает. Смотрю, у него на ладони — Валины серьги… Я повиновался и ничего больше не говорил. Мы подняли мертвую Валю, донесли до канавы с водой и бросили туда.
Серьги с изумрудами взял себе Кравцов. А нож спрятал в боковой карман пиджака. В канаве вымыли руки, замыли пятна крови, оставшиеся на нашей одежде. И возвратились на электричке в Москву…
При обыске у Кравцова был обнаружен нож типа финки. А в подкладке пиджака Глебова, по кличке Лафарь, нашли серьги с изумрудами.
После окончания допроса Васин зашел к Дудину:
— Ну что, Петр Иванович, будем докладывать о раскрытии преступления. Люди, его совершившие, задержаны. У них изъяты вещественные доказательства. Найдены и серьги с изумрудами.
Петр Иванович улыбнулся:
— Докладывайте! А мне еще придется немного поработать над материалами дела, над закреплением вещественных доказательств.
…Очередная оперативка в кабинете полковника Семенова. Выслушав доклад Васина, начальник отдела сердечно поблагодарил всех, кто принимал участие в раскрытии преступления, и, обращаясь к Васину, как всегда, лаконично, сказал:
— Аркадий Васильевич, подготовьте проект приказа о поощрении товарищей. Они этого заслужили.
Эдуард Хруцкий
Последний месяц лета
6 августа, 11.00, село Ольховка
Егоров услышал звук выстрела и, просыпаясь, никак еще не осознал, где кончается сон и начинается реальность. Он лежал в саду под яблоней на жестком топчане. Гимнастерка валялась рядом на земле, а на ней ремень с кобурой. Действуя инстинктивно, еще не придя в себя, он вытащил наган и как был — в галифе, нижней рубашке и босиком — выскочил за калитку.
Вдоль улицы в клубах пыли неслась тройка. Она приближалась стремительно, и Егоров увидел человека, погонявшего лошадей. Он стоял, широко расставив ноги, словно влитой, хотя бричку немыслимо трясло на разъезженной деревенской улице. В бричке были еще трое. А лошади приближались, и тогда один из троих поднялся на колени и взмахнул рукой:
— Прими подарок, участковый!
Егоров выстрелил, падая. Сбоку глухо рванула граната. Участковый вскочил и, положив наган на сгиб локтя, выстрелил вслед бричке шесть раз.
Когда осела пыль и стук колес ушел за околицу, Егоров увидел метрах в десяти человека. Он лежал, неестественно раскинув руки, но все же Егоров полез в карман, где насыпью лежали патроны, и перезарядил наган.
В это время он услышал:
— Участковый, младший лейтенант!
От сельсовета бежал боец истребительного батальона.
— Ну что? Что там еще?
— Бандиты сельсоветчиков перебили.
10 августа, 0.02. Брест
За окном лежали развалины города, соединенные темными, без фонарей, улицами. Редкие огоньки окон можно было пересчитать по пальцам.
Начальник отдела открыл сейф, достал папку:
— Вот я тебя зачем вызвал, Василий Петрович. Поедешь в район. В лесах между деревнями Ольховка и Гарь объявилась банда Музыки. Стволов сорок.
— Это точно?
— А ты фотографию посмотри. Вот донесение Егорова о нападении на сельсовет. У участкового фотоаппарат трофейный, он сфотографировал убитого и следы.
— Так, — сказал Грязновский, — так что-то похоже. Кого же он мне напоминает?
— Да чего ты голову ломаешь. Сенька это, Музыкин младший брат. Подбил его Егоров. А вот дальше, видишь ли, послание.
Грязновский сел удобнее и прочитал прыгающие безграмотные строчки.
— Так, значит, за братца сто энкеведешников и большевиков.
— Егоров мужик умный, — продолжал полковник. — Даже следы, типичные для этого налета, дал.
Грязновский полистал страницы дела, начал читать рапорт участкового: «Также сообщаю, что кроме гильз отечественного и немецкого образца мною обнаружено: на одном из колес брички лопнула металлическая шина, и поэтому колесо оставляет характерный след; в подкове коренника, на правой задней ноге, не хватает трех гвоздей; кроме того, перед нападением в селе появился велосипедист. След его велосипеда точно такой же, как оставленный на месте преступления в деревне Лошки. Протектор переднего колеса имеет три широкие гладкие заплаты, причем одна из них четко выдавливает цифру девять…»
— Молодец, — Грязновский закрыл папку, — ведь, кроме этого, ничего нет. Велосипедист, я думаю, наводчик, сначала в деревне появляется он, потом бандиты. И видимо, этого человека знают. Привыкли к нему, иначе чужого, да на велосипеде, «срисовали» бы сразу же. Вот его и надо устанавливать.
— Группу я тебе дам. Шесть оперативников и шофер. Пулемет ручной дам, автоматы. Выезжать сегодня ночью. К концу месяца, — начальник угрозыска полистал календарь, — числу к двадцать девятому, Музыку нужно обезвредить.
11 августа, 12.00, Райцентр
К полудню жара стала невыносимой. Солнце, огромное и жаркое, словно медный таз, повисло над городом. Жизнь замерла, улицы опустели. Только куры купались в дорожной пыли.
Одноэтажное здание райотдела прокалилось. Через каждые полчаса приходил с ведром воды помощник дежурного, поливал пол. Вода испарялась немедленно, давая прохладу только в первые десять минут.
Грязновский и капитан Токмаков посмотрели выборку всех вооруженных нападений за последние два месяца. Их было всего четыре.
— Ты сам-то о Музыке слышал? — спросил Грязновский.
— Я? — Начальник розыска усмехнулся: — Я его, как тебя, видел. Понял? Допрашивал он меня. Очень он душой о старшем брате болел.
— Ты что-то путаешь, — сказал Грязновский, — по делу проходит его младший брат Семен.
— Я путаю? — Начальник розыска улыбнулся: — Ты зубки эти металлические видишь? Так-то. Те, мои собственные, мне Музыка за старшего братца ручкой вальтера выбил. Я их всю семейку распрекрасно знаю. Батя его, Бронислав, и старший брат Ефим конокрадами и контрабандистами были. Отца пограничники в тридцать шестом застрелили, когда он ночью через границу людей вел, а брата я брал. А уж при немцах мы с Музыкой местами поменялись. Он в этот дом начальником полиции, а я — в лес.
