class="p1">Я ничего не говорю – жду, когда он сам начнет.
– Ты вводишь меня в ступор, – говорит он.
У меня на губах играет легкая улыбка.
– Да?
– Да, – голос у него хриплый. – Ты заставляешь меня смеяться, когда я готов всех разорвать на куски.
А ты заставляешь меня чувствовать то, что, мне кажется, я не должна чувствовать.
Ройс медленно проводит кончиками пальцев по моей щеке.
– И что же именно, малышка?
Что?! Я опять сказала это вслух.
Поднимаю на него взгляд, в его глазах полыхает пламя. А у меня в животе будто вспархивают миллионы бабочек.
Ройс улыбается, но едва заметно, а в его глазах плещется нечто гораздо более глубокое.
– У тебя в багажнике есть одеяла? – вдруг шепчет кто-то. Или это я шепчу?
Он смотрит на меня и тихо спрашивает:
– А зачем?
– Мы могли бы их разложить и посмотреть на звезды.
Он убирает мои волосы назад.
– Хочешь провести со мной ночь, Динь-Динь?
Кажется, я хочу провести с тобой все свои ночи.
Вот этого я точно не произношу, а просто отвечаю:
– Да.
Ройс делает глубокий вдох, а потом мы снова оказываемся на дороге.
– У меня есть идея получше.
Это все, что он говорит, и я не хочу спрашивать, что это за идея.
Я – «за», и неважно, за что именно. Целиком и полностью.
Ройс огибает свой дом – и мне еще только предстоит увидеть, что там.
А вижу я вот что: огромный батут с натянутой вокруг него сеткой. Он стоит слева от цветников и бассейна.
– Мы поставили эту штуку для Зоуи где-то около недели назад, но не думаю, что она будет против одолжить нам его на ночь, – улыбается он, глядя мне в глаза. – Согласна?
Я киваю, потому что не уверена, как прозвучит мой голос.
Ройс привел меня на свою территорию, куда никому не разрешается входить…
Ладно, я уже дважды приходила сюда сама, но это не совсем то. Я же знаю этого парня – знаю, насколько важно для него личное пространство. Если он впускает меня, это что-то значит. И это уже больше, чем я могла ожидать.
– Там молния, рядом с лестницей, залезай внутрь. А я сейчас приду.
Киваю и иду к батуту.
Как только я оказываюсь внутри, загорается свет. Вдоль прутьев каркаса и по верхней части сетки протянуты гирлянды. Белый, розовый, голубой, зеленый, фиолетовый… Я улыбаюсь, глядя на эту иллюминацию.
Ройс возвращается так же быстро, как и исчез, – с огромными одеялами. Он пихает их внутрь, я хватаю одно и раскладываю. Потом ложусь на спину.
Кроме одеял Ройс принес пакет конфет и две бутылки воды.
– У нас кончился «Йу-Ху».
– Уму непостижимо, – шутливо охаю я.
Он выключает подсветку, тоже ложится и смотрит в небо. Спустя несколько минут мы оба глубоко выдыхаем.
– Успокаивает, да? – спрашиваю я. – Небо.
– Он темное.
Я улыбаюсь.
– Ты что? Там столько оттенков.
– Небо – темная пропасть, как моя душа, – шутит он.
Я смеюсь.
– Если так, давай приглядимся и найдем то, что ты не видишь. – Я поднимаю руку, чтобы показать. – Вот в том темном месте, где не так много звезд, глубокая темная синева…
– Чернота.
Я улыбаюсь.
– Там, в этом месте, грусть.
– Злость, – поправляет он.
Всматриваюсь и снова улыбаюсь.
– Ладно, ладно, но вот там, – показываю влево, – там синева, или чернота, или злость, становится светлее. Ну точно же синее, да? Мы назовем это преданностью. Темно-фиолетовый оттенок – привязанность, – рисую пальцем волну. – А если посмотреть вот туда, у самого края звезд, то там ты увидишь самое неожиданное – мягкость. Почти нежно-голубой. Нежность, может?
Рука Ройса обхватывает мою, я поворачиваю голову, и наши взгляды встречаются.
Он долго смотрит мне в глаза.
– Не забудь про серебро.
– Серебро?
Он медленно кивает.
– Оно и там тоже. Оно везде, повсюду.
Повсюду.
Боже.
– Тысячи и тысячи песчинок серебра… слишком много, чтобы забыть, – его взгляд опускается к моим губам. – Слишком много, чтобы пропустить или отпустить.
Звезды.
Оттенки его души.
Серебряные.
– Видишь? – выдыхаю я. – Там так много всего, кроме тьмы.
Он снова смотрит на небо, и я успеваю заметить улыбку у него на губах.
Проходит всего несколько минут, и он засыпает… держа в своей руке мою.
Именно в такое время, когда гаснет свет или когда он думает, что никто не видит, его сердце открывается.
В конце концов, он всего лишь одинокий мальчик, который не понимает – как же так? Кругом полно людей, которые любят его, братья всегда рядом, и, если что, они помогут ему. Деньги, власть – все это есть, однако ночью, когда сгущается темнота, его накрывает боль.
Боль одинокого мальчика.
Боль потерянного мальчика.
Я бы могла избавить его от этой боли, если б он позволил.
Одиночество узнает одиночество.
* * *
Просыпаюсь я от холода, но, прежде чем успеваю повернуться и схватить одеяло, отложенное в сторону, руки Ройса обнимают меня. Я лежу спиной к нему и чуть двигаюсь назад, чтобы сильнее ощутить тепло его тела. Чувствую, как в мои ягодицы упирается его возбужденный член. Он твердый и большой, и хотя я вся дрожу, причина этой дрожи уже не холод.
Мне не холодно – я вся горю.
Сделав глубокий вдох, я еще немного придвигаюсь, и его губы шепчут мне в шею:
– Ты этого не хочешь, малышка.
– Очень даже хочу.
Ройс смеется, но смешок переходит в тихий стон.
Его ладонь ложится мне на живот.
– Я не настолько сильный, насколько ты, видимо, думаешь.
– Ты сильнее, чем думаешь, но прямо сейчас в твоей силе и стойкости нет необходимости.
– Черт, – рычит он. – Осторожней.
– Я устала быть правильной и осторожной. Я хочу быть…
– Плохой, – он прикасается губами к моей щеке. – Непослушной, – еще один поцелуй. – Грязной?
– Свободной. Ценимой, – мое дыхание ускоряется. – Я хочу знать, каково это – быть желанной… Нет, стой, не так… Я хочу, чтобы ты показал мне, каково это.
– Если я к тебе прикоснусь, то потом могу пристраститься.
Пожалуйста, пристрастись ко мне.
Его плечи напрягаются, а потом сотрясаются в беззвучном смехе.
Я снова двигаю бедрами, и мне в ухо ударяет шипение. Подобно удару молнии, оно запускает по моему позвоночнику взрывную волну.
Рука Ройса опускается ниже. Раскрыв ладонь у меня на животе, он скользит к V-образному расхождению на моих джинсах, прикусив мочку моего уха.
У меня вырывается тихий стон, но я заглушаю его, уткнувшись в одеяло.
– Послушай меня, Динь-Динь, – он целует меня в шею там, где так бурно бьется мой пульс. – Я хочу
