ней, но Софья отступила на шаг. – Я недавно это понял.
– Чувствовала, – призналась она, ощутив безотчетную горечь. – Но даже если так, я здесь не нужна. К тому же откуда мне знать, что вы снова не лжете?
– Насчет спасения? Ты не веришь, что я сражался ради тебя?
Раджед задрожал от негодования. Он яростно рванул камзол и рубашку, срывая застежки, зазвеневшие позолоченными завитками по равнодушным плитам. Слегка обнажилась мускулистая жилистая грудь… вся перечерченная едва зажившими, кое-где кровоточащими глубокими порезами, точно его исполосовал огромный дикий зверь.
– Вот это не доказательство? Думаешь, я сам их нанес? – прошипел ожесточенно Раджед, поспешно прикрывая рубашкой свидетельства поединка, горестно отводя взгляд. Может, он заметил, как побледнела Софья, может, уже не надеялся докричаться до нее. Они говорили на разных языках. Хоть магия переводила каждое слово, она не доносила смысл.
Теперь же Софья остолбенела, почудилось, что за шиворот вылили водопад ледяной воды. Она еще никогда так близко не видела столь жутких ран с припухшими краями и с трудом представляла, какая боль сопровождает каждый порез, лишь догадываясь. Казалось, она бы не выдержала такой муки. Максимум, что доводилось пережить ей, – это разбитые коленки и ссадины. Вот еще Илэни полоснула по щеке. Но здесь же… Точно полотно, на котором сама жизнь начертила цену смертоносных поединков.
Софья впервые видела так много ран. Ее отец никогда и ни с кем не дрался. Честно признавался, что, во-первых, против таких методов, а во-вторых, просто не предназначен для драк. Казалось, что Раджед со всей его утонченностью и манерностью тоже не был создан для прямого противостояния. Она ошибалась, слишком беспощадно не верила.
– Не сами, простите, – пробормотала смущенно Софья. Ее обжигал невероятный стыд за то, что она даже не сказала по-человечески спасибо за помощь малахитовому льору. А ведь будь Раджед чудовищем, он бы просто грубо заткнул ее, не стал откликаться. Но он прислушался без всякой выгоды для себя. И победа над врагами далась ему нелегко. Пять шрамов наискосок – чуть более старых, и еще три – совсем свежие, незалеченные. С них сочились рубиновые капли и прозрачная лимфа.
Софья невольно потянулась к ткани рубашки, чтобы рассмотреть пугающие следы, которые отрезвляли ее, отгоняли то темное и жестокое, что выглядывало недавно из зеркал. Дыхание перехватило еще раз, когда она воочию узрела, какой ценой льор удерживал все эти годы власть, какой ценой отправился за ней. А ведь мог бы и бросить в темнице у Илэни и Нармо, наплевать на судьбу малахитового льора. Все же ради «вещей» не идут на такие жертвы.
– Да, Софья. Я не такой всесильный, каким хотел бы тебе казаться. Да, иссякни мои самоцветы! – выругался Раджед, встряхивая гривой, восстанавливая застежки и переводя тему разговора: – Сарнибу перехватил тебя буквально параллельно. И я ему благодарен теперь. Признаю.
– Но все же… – прошептала Софья, все еще непроизвольно сжимая край лацкана камзола. – Вы бы не пострадали, если бы не увлекли меня в этот мир, если бы не похитили Риту.
Раджед вздохнул, не смея взглянуть в глаза. Они застыли изваянием печали, пристыженности, остатков неприязни, глупых сожалений об ошибочных суждениях.
– Риту… Признаю, я был неправ, – сдавленно отзывался льор, но экзальтированно воззрился на собеседницу: – София! Я впервые признаю свою неправоту! И все это ради тебя! Если ты не останешься сама, то оставь мне на память хотя бы… прощальный поцелуй.
Софья вздрогнула всем телом, отступая, точно человек вновь обращался в дикого зверя. Или… или это играло ее отвращение перед своим телом? Перед этой бренной тяжелой оболочкой? Нет-нет, ее не следует брать в расчет, даже если бросило в жар. Лишь от возмущения, не более!
«Прощальный поцелуй», «прощальный»… Как весны перед наступлением вечной зимы, как отблеск рассвета в стране вечных сумерек. Сердце сжималось незнакомой болью. Но если прощальный, значит, ее отпускали? Хотелось бы вновь поверить в него, в этого невыносимого чародея! Вновь поверить, что не умерло благородство в мире разочарованных.
Раджед стоял посреди коридора, потерянный и невыразимо одинокий, словно проиграл, а не вышел победителем в битве с сильнейшими чародеями. Он почти в отчаянии смотрел на Софью, забывая обо всех масках. А что же она? Она боялась, но одновременно не желала показаться бессердечной. В память навечно врезались его раны, отчеканились образом, что обещал повториться в кошмарах. Вот она – борьба, вот она – война. Чародеев ли… людей ли. Шрамы уж очень похожи.
Софья долго глядела на Раджеда, созерцала свое отражение, но уже не в зеркалах, а в теплых безнадежных глазах. Воздух покинул мехи легких, как перед прыжком в бездну. Софья подалась вперед и торопливо клюнула Раджеда в щеку возле тонких губ, точно обожгла. Их обоих… Ее окутал запах пряностей, она почувствовала вкус его тонких губ. Как странно – никакого отвращения. Все слишком странно!
– Этого достаточно? – растерянно отскочила она, как испуганный зверек, что прячется в нору; как жемчужина, что захлопывает перед бурей створки раковины. Раджед застыл как в бреду, рассматривая Софью, качая головой:
– Ты – палач. Мучаешь меня больше, чем Нармо и Илэни.
Его фразы резали камни. Казалось, изойдут росой булыжники, не выдержав соленой горечи, что пропитала каждое слово.
– Простите… я не могу, – всхлипнула Софья, взмолившись: – Отпустите!
Она сжималась беспомощным комочком, ощущая на себе как будто клеймо. Ей казалось, что уже никогда и ничего не станет прежним, точно волна прошла сквозь нее, опрокинула и закружила, стирая былой образ спокойствия и отрешенности. И она не понимала, что испытывает. Наверное, отвращение! Ведь любви нет, ведь не так расписывают поцелуи в книгах. Но она поддалась моментальному порыву сожаления. И ее бросало в жар.
– Ты просто боишься. Саму себя, – говорил уже почти мягко Раджед, видя ее панику.
– Нет. Я не останусь, – вскинулась загнанной ланью Софья, устремляясь дальше по коридору. Никакие ловушки больше не существовали, но мир вокруг расплывался, пол под ногами плясал. И сдавленный крик вырывался слабыми всхлипами.
Не это важно, когда звал самоцвет, не это должно терзать, когда оставалось совсем немного до портала! Но как отделаться от памяти о шрамах и от едва различимого вкуса поцелуя, этого оттиска специй, этого ощущения кожи с едва различимыми морщинками?
Всего лишь миг, который обрушивался штормами ураганов и ранил осколками всех выбитых стекол. Кто-то умер в ней. И умирал уже в который раз за время скитаний по каменному миру.
Софья споткнулась обо что-то на ровном месте, прижимая плотнее жемчужину. Но она не упала, а схватилась за ручки двери. Дошла! Добралась! Или ей позволили
