На кровати перед подушками Оника рассадила кукол. Бернадин взяла одну и стала рассматривать ее. Кроме этой, все остальные — черные. А это — дурацкая Барби. С самого начала Онике покупали только черных кукол. Бернадин уже очень давно объяснила дочери, что светловолосых и голубоглазых покупать не станет, потому что ей совсем не нужно, чтобы Оника выросла с убеждением, будто Барби — идеал красоты. Но на прошлое Рождество Оника выпросила-таки себе Барби, потому что у всех девочек в классе есть такая. Ну, пусть у нее будет хоть одна белая куколка можно? Бернадин сдалась.
Она повертела в руках маленький набор расчесок, которыми Оника причесывала кукол, а иногда и себя. Бернадин подумала: хорошо, что она перед отъездом сводила девочку в „Оазис", и Синди заплела ей „колосок".
Бернадин встала и пошла в комнату сына. Зазвонил телефон. Она прислушалась к автоответчику — ошиблись номером. Комнатка Джона-младшего была полной противоположностью комнате сестры. Домработница заявила что больше его игрушки собирать не будет, и сдержала слово. Мальчишка уже не первый год увлекался электронными играми, и Бернадин купила за это время не меньше двух десятков, хотя и понимала что это, пожалуй, многовато. С другой стороны, он вроде бы стал вести себя получше и оценки вполне приличные, а кроме новых игр, ему никакие подарки не нужны. Сейчас его игры валялись повсюду, вперемешку с машинками, черепашками Ниндзя, разноцветными фигурками индейцев, ковбоев и кусочками головоломок, к которым он очень пристрастился в последнее время. Картинку из двухсот мелких кусочков он умудрялся собрать за какой-то час. Бернадин поражалась, как это ему удается, — она несколько раз попыталась посидеть с ним вместе, помочь, но у нее быстро начинала болеть голова.
Она собрала разбросанные игрушки, сложила в ящики под кроватью и осмотрелась: делать тут больше было нечего. Она вернулась в большую комнату, потом пошла на кухню, поставила разогревать ужин и снова села на диван. От такой пустоты можно с ума сойти. Сколько раз, бывало, она молила об этом?! Не слышать бесконечное „мам, а мам", хотя бы день. Желание исполнилось, но Бернадин даже не представляла что ей будет так одиноко. Словно она совсем никому не нужна. Можно есть что угодно и когда угодно, но получилось, что она живет в основном на бутербродах из „Макдональдса", хотя это не еда а мусор. Можно было бы сходить куда-нибудь, но вот куда? В кино? Но сколько фильмов можно посмотреть? За последние несколько недель они с Саванной пересмотрели все, что было на экранах. Новый же фильм Спайка Ли, который они так ждут, выйдет не раньше будущей недели. От Робин сейчас никакого проку. Ей самой тошно — у бедняжки депрессия с тех пор, как она узнала, что Рассел женится. Бернадин одного не понимала: чему Робин так удивилась? Все кругом давно знали, что он дерьмо, кроме Робин, похоже. Про Глорию тоже сказать нечего. Напоить бы ее какими-нибудь стимуляторами, давно пора, потому что у Гло энергии всего-то на „Оазис", да еще на своего шестнадцатилетнего обормота.
Датчик духовки запищал, и Бернадин вынула курицу с пюре — еще один гамбургер она бы уже не выдержала. Села за длинный стол, взяла нож, вилку, обвела взглядом комнату. Слишком, слишком тихо. Невыносимо. Она попыталась съесть кусочек цыпленка, но занятие оказалось не по силам, потому что теперь она еще и заплакала. Падая, звякнули о тарелку вилка и нож. Почему она здесь одна, без мужа, да еще и дети уехали? Зачем этот развод? Почему ее мужу взбрело в голову найти себе белую? Почему она должна торчать весь день в белой конторе, помогая этим идиотам наращивать свои капиталы, а потом возвращаться домой, нервничая в пробках: „успею — не успею за детьми к шести", и беспокоиться, оплатил Джон закладную или нет? Почему она должна спать с чужим мужем, если у нее был свой? Почему она вообще оказалась в этом, извините, дерьме? Но ведь оказалась же. Она вытерла глаза. Так себя жалко, аж тошно. Она снова взяла приборы и заставила себя съесть ужин, безвкусный, как в сиротском приюте.
Почитать книжку, что ли? Но ничего конкретного не хотелось. Пора вообще-то заняться ногтями, маникюр не помешает, но все равно у нее никогда не получается так, как надо. Позвонить кому-нибудь? Но Саванне она уже звонила. А жалобы Робин сегодня совершенно не кстати, а если она еще раз услышит имена Рассел или Майкл, то начнет громко кричать. Который час? Двадцать минут восьмого. Глория, вероятно, смотрит что-нибудь очень для нее захватывающее по „ящику", и беспокоить ее не хочется.
Бернадин взяла со стола сигареты и зажигалку и вышла на террасу. Было тепло, но немного ветрено. Она спустилась к бассейну, немножко постояла, пока не поймала себя на мысли, что считает волны. Она вздрогнула и посмотрела вдаль. Заросли мескитовых деревьев словно шагнули навстречу, но потом картина снова стала привычной. Гребень гор напоминал тело нагой отдыхающей женщины и почти совсем закрыл розовато-алый горизонт, но солнце оранжевым краем словно зацепилось за вершины и медлило уходить. Бернадин закурила сигарету и просидела в шезлонге до темноты.
— Кончено! — в восторге визжала Бернадин в трубку.
— Что кончено? — недоумевая, спросила Саванна.
— Развод! Что же еще!
— Постой, ты же говорила, что вам еще раз в суд нужно, из-за раздела.
— Да, нужно, но адвокат Джона попросил о частичном слушании, так чтобы мы могли развестись еще до решения о разделе. Я так рада, хоть кричи.
— Я о таком даже не слышала.
— Я тоже, но хорошо, хоть с этим покончено. Ладно, короче, ты не сможешь со мной куда-нибудь сходить? Пообедать или что-то вроде этого? Надо отметить такое событие, я ведь теперь свободная женщина, представляешь!
— Я бы с радостью, Берни, но, знаешь ли, Кеннет приехал.
— Вернулся?
— Да, что удивительно. Говорит, приехал за новым оптометрическим оборудованием.
— Смотри, как серьезно.
— Ерунда.
— Ладно, мне-то все равно надо отметить. Жизненно необходимо. Ненавижу этот дом.
— А Робин ты звонила?
— Нет еще. Она все по Расселу тоскует. И потом, мне сегодня нужна другая компания. Словом, удачи тебе. Повеселись хорошенько и плюй на неприятности.
— Неприятностей не будет. В крайнем случае, обойдусь с ним, как ты с Гербертом: пересплю и домой отправлю, к жене.
— Ты что такое говоришь?
— Он женат.
— И что?
— А то, что я не хочу связываться с женатым.
— Но пока он здесь-то, ты с ним встретишься?
— Выбирать, кажется, не приходится.
— Когда у тебя последний раз был кто-нибудь?
— В апреле. Когда он приезжал.
— Черт, да уже июль.
— Знаю, и мне страшно.
