— А в Финиксе вы по делам?
— Да. Изучаю обстоятельства дела, над которым работаю. Я адвокат по гражданским делам.
— Надолго к нам? — Бернадин поверить не могла, что окажется такой любопытной. Два коктейля, видно, все-таки многовато.
— Я здесь уже четыре дня. Завтра уезжаю.
— А город посмотрели?
— Городок, хотите сказать? — Он широко улыбнулся.
Улыбка у него была сногсшибательная. Очень сексуальная, если быть точной. А усы, с ума сойти, даже в полумраке бара видно, до чего хороши. И эти густые брови, и губы, такие сочные, а двигается он словно все суставы смазаны. Да нет, это ей кажется, из-за выпитого. Еще никогда ее не возбуждал совершенно незнакомый человек, и ей стало вдруг очень неловко от собственных мыслей. С Джоном, даже когда они первый раз встретились, она такого не испытывала. И ни с кем другим тоже.
— Вы правы, — сказала она, пытаясь думать о его словах, а не о нем самом. — Хотя в Финиксе и живет миллион человек, большим городом его не назовешь.
— Я посмотрел достаточно, чтобы понять, что жить мне здесь не захочется. Слишком жарко, и потом, что здесь делать?
— Нечего.
— Сказать честно, вы — лучшее, что я видел за эти четыре дня.
— Спасибо. — Бернадин подумала, что, будь она белой, непременно залилась бы краской.
— Итак, вот и весь ваш праздник? — спросил он.
— Похоже, что так.
— Но вы ведь не одна празднуете?
— Вот теперь вы рядом сидите, — сказала она и готова была язык проглотить. Что это с ней? Флиртует? Или решила выставить себя полной дурой?
— Действительно, — улыбнулся он. — Надеюсь, не возражаете?
— Пока нет.
Он рассмеялся и предложил пересесть к столику, где посветлее. Бернадин встала, оставив коктейль на стойке.
— Заказать вам еще? — спросил Джеймс.
— Нет, спасибо. Разве что немного джина с тоником.
Джеймс заказал две порции и вернулся за столик. В последовавшие за этим три часа они узнали друг о друге больше, чем иные узнают за всю жизнь. Зачем ей эти сведения и что с ними делать, Бернадин не знала. Оказалось, Джеймсу тридцать семь, он женат на белой, что почему-то сегодня Бернадин не задело, жене тридцать два, и у нее редкая форма рака молочной железы. За этот год ее шесть раз клали в больницу. Слушая его, Бернадин ни минуты не сомневалась, что он говорит правду. Такое не выдумывают. Детей у них нет, жена не хотела, с чего и начались конфликты. Три года назад она заметила на груди большую гематому; взяться ей было неоткуда, она нигде не ударялась. Когда сделали анализ, оказалось — рак, причем в форме, при которой не спасает даже удаление груди. Еще до болезни жены они собирались развестись, но не мог же он оставить ее в таком состоянии. Дома у них стоял кислородный аппарат, а последний год она в прямом смысле жила на морфии. Теперь они просто ждут конца. Джеймс сказал, что совершенно выжат. Видеть ее страдания — самое страшное, что ему довелось пережить.
Бернадин рассказала ему о Джоне, с начала до конца, даже о таблетках, Джеймс назвал ее мужественной женщиной: одна воспитывает двоих детей, работает целыми днями. Даже чтобы прийти сюда, как она сделала сегодня, чтобы отпраздновать свою свободу, тоже нужно обладать определенной долей смелости. Он сказал, что видел, как она приехала, и признался, что очень надеялся, что не на свидание. И очень боялся, что она не спустится в бар. Но она пришла.
И ещё он сказал, что Джон — дурак, как и многие ему подобные.
— Мы слишком многое принимаем, как само собой разумеющееся, а не следовало бы. Мы обижаем тех, кого всеми силами должны были бы оберегать, раним тех, кто нас любит, а потом удивляемся, почему у нас получается не жизнь, а бардак, извини за грубое слово.
— Не стоит извиняться. Я совершенно согласна.
Интересно, но Бернадин соглашалась практически со всем, что говорил Джеймс. И с каждым словом он нравился ей все больше и больше. Бернадин удивлялась, как мужчинам удается вовремя сказать то, что нужно, и почему они от этого становятся еще привлекательнее. Как это они умеют двигаться, смотреть на тебя по-особому, и вот ты уже только о нем и думаешь. У Джеймса получалось все, и даже больше. Давно она не встречала человека имевшего собственную точку зрения по стольким вопросам. Она готова была сидеть и слушать его всю ночь.
— Давай вместе отпразднуем твою новую свободу? — Он держал ее руки в своих, и ей не хотелось, чтобы он их отпустил.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она.
— Можно задать тебе вопрос? У тебя никогда не было желания сделать что-то подобное?
— Что?
— Встретить кого-то, кто так тебе понравится, что не захочешь терять время на условности и притворство, а захочется просто быть с этим человеком и так сильно, что махнешь на все рукой и скажешь: пусть, а потом будь что будет.
Черт, звучит хорошо, подумала Бернадин. Даже и сравнивать нельзя с ее интрижкой с Гербертом. С Гербертом они не разговаривали: секс и все.
— Знаешь, я так долго была замужем, что подобное мне и в голову не приходило, — призналась она.
— Позволь мне стать твоей защитой и опорой сегодня, — попросил он и заглянул ей в глаза. Очень серьезно.
— Да ты меня уже поддержал, своим разговором. Но, честно сказать, я бы рискнула, — сказала и тут же занервничала. Хотя почему, собственно? Нет, она должна узнать, каково это, и узнает, прежде чем опять начнет полностью соображать и передумает.
Джеймс помог ей выйти из-за стола, отошел к бару расплатиться, обернулся, снова посмотрел ей в глаза. „Вот так дела", — подумала Бернадин. Она смотрела на него не отрываясь. Какие плечи, дух захватывает. Ей безумно захотелось оказаться в этих сильных руках. Когда Джеймс обнял ее за плечи, по телу снова пробежал ток.
Они поднялись в лифте на ее этаж. Бернадин так нервничала, что никак не могла вставить ключ в замок. Понимая, что с ней творится, Джеймс взял у нее ключ и сказал:
— Успокойся, все хорошо. Давай я.
Она прижалась спиной к его груди. Ей хотелось упасть, чтобы он подхватил ее и понес, но она словно окаменела. Дверь открылась, из комнаты им в лицо дунул прохладный ветер. Бернадин положила сумочку на кровать и подошла к окну. Вот он здесь, а она не знает, что делать дальше. Страшно подойти сразу слишком близко. Но Джеймс сам подошел к ней и стал рядом. Они смотрели на залитый огнями город, и Бернадин подумала что такого она даже в мечтах не представляла.
— Как ты? — тихо спросил он.
— Страшно.
— Я знаю. Совершенно очевидно, что с тобой в жизни ничего похожего не случалось.
— Ты прав.
— Мне это нравится. Не передумала?
— Я много о чем передумала.
