Терракотовый мир
Много лет назад, во времена своей юности, Иероним, гуляя за стенами Массара, спрыгнул с невысокого обрыва возле тихой лесной речушки. На людях он был неизменно строгим, степенным: эта внешняя скованность должна была негласно убеждать окружающих в значительности его персоны. Но там, возле речки, к которой он, уставший от полдневного зноя, и уверенный, что его не видит никто, устремился – там Люпус, девчоночьи-ломким движением всплеснув руками, прыгнул. Обрыв был ярда в полтора высотой, но, пролетая эти полтора ярда, до того мига, как земля тяжело ударила в его подошвы, Иероним испытал нехорошее, маетное ощущение. Желудок подскочил к верхнему своду груди, руки, машинально метнувшиеся в стремлении захватить хоть какую-то опору, впустую рассекли воздух, а сердце сжалось от ощущения роковой беспомощности его изнеженного, уязвимого, тёплого, мягкого, такого драгоценного тела. Земля ударила в ноги, и короткая боль прошибла их до колен. Речная вода призывно плескалась уже совсем рядом, но только что пережитое ощущение отсутствия твёрдой опоры, а затем и опасной массивности своего тела, не позволило ему умыться и утолить жажду. Пересиливая внезапный наплыв тошноты, он торопливо пошёл вдоль обрыва, прочь, прочь.
Так было и в эту минуту. Память, которая, как казалось, уже давно растворила без остатка то давнее, массарское ощущение, вернула его, и, сквозь жуткую боль, вызванную испепеляющим огнём сумасшедшего Альбы, в сердце вкатывался ледяной поток страха от чувства бесконечного, ужасающего своим финалом падения.
Иероним падал, не чувствуя, вниз или вверх головой он летит, спиной или грудью, – огонь сжигал его, обугливая до костей, и бывший настоятель разбойничьего монастыря разрывал грудь диким, звериным, нескончаемым воем.
Прошёл год, или прошла минута – определить было невозможно. Иероним уже терял всякое подобие человеческого сознания, когда финал ему был предъявлен. С ужасающей скоростью, наполнив пространство не свистом даже, а оглушающим гулом, Люпус рухнул, как ему почудилось, на дно Земли – твёрдое, плоское, каменное. Чудовищной силы удар выбил из бывшего инквизитора последнюю искру сознания. Плоть же его разлетелась до горизонтов, покрыв «дно» влажными пятнами.
Вдруг в чёрной, пустой темноте, заменившей ему мысли и чувства, появилась способность осознавать себя, и тотчас же вернулась и боль.
Люпус определил, что он лежит на спине, и что боль или умерилась настолько, или он просто приобрёл способность терпеть, – во всяком случае, она больше не исторгала из него вопль, разрывающий горло.
В отдалении послышался звук, похожий на шлепоток быстрой побежки. Спустя какое-то время этот утихнувший уже звук вызвал в нём ощущение близкой опасности.
Предельным усилием воли заставив себя поднять неподчиняющиеся ему веки, Люпус открыл глаза. Он лежал, или, скорее, полусидел, на жёстком обломке скалы, и ближайшее пространство вокруг покрывали такие же бесформенные, небольшие обломки. Впереди, теряя отчётливость под пеленой полупрозрачного знойного марева, искривлялась граница каменной россыпи, а дальше, за ней, простиралось цвета обожжённой глины терракотовое плато. На дальнем краю этого плато, почти у горизонта, темнела стена из бурых, словно поднимающихся над пожаром, клубов. Затем взгляд бывшего инквизитора вернулся к окружающим его обломкам скал, и волны ритмично накатывающей на него боли на миг растворились в оглушившем его удивлении – как это возможно, что после недавнего падения с неописуемой высоты на острые твёрдые камни тело его не разбилось, и, кроме того, он, кажется, жив! Люпус перевёл взгляд на руки и грудь – и, не имея сил сдерживаться, завопил от животного ужаса. Можно было сказать, что вся кожа его сожжена, если бы… Нет, кожи на нём просто не было, как будто он и родился без кожи. Открытые, алые ткани мышц – отчётливо было видно – торопливо сокращались, наполняясь пульсацией просвечивающей сквозь стенки сосудов крови. Вот откуда эти волны боли! Сухой, знойный ветер невидимыми прикосновениями царапал эту алую, гладкую массу, сохранившую все пропорции обычного человека, и единственный щит, способный хоть немного умерить причиняемые этим страдания – его кожа – был снят с него, срезан, скальпирован, удалён.
Люпус, не имея сил сдерживаться, завопил от животного ужаса.
Дорого достался ему этот крик. Грудная клетка увеличилась при его судорожном вдохе, мышечные ткани на ней натянулись – и, словно на куске крутого теста, перевитого сильными руками стряпухи, на них влажно блеснули трещинки, микроскопические разрывы. Боль с такой силой ударила в мозг, что, казалось, кости черепа сдвинулись со своих мест. Задохнувшись, неимоверным усилием воли подавив крик, Люпус замер в абсолютной, каменной неподвижности. Боль понемногу стихала – но как же медленно! Прошло, по представлению упавшего на терракотовое плато, не меньше получаса земного времени, прежде чем боль утихла до такой степени, что не разламывала череп. Но это облегчение было весьма кратковременным. Новую волну страдания принесла осязаемая волна страха. Каким-то новым, незнакомым ранее видом зрения Люпус увидел, как сквозь ранки-трещины из него вытекает розоватый туман и, уносимый невидимым огненным ветром исчезает вдали. Очень скоро сбоку послышался отчётливый звук, – как если бы средних размеров животное с силой втянуло ноздрями воздух, наполненный ароматом мясной похлёбки. И тотчас повторился тот самый шлепоток торопливой побежки – столь отчётливо слышимый, как если бы это происходило всего в паре шагов. Да, волна страха была вызвана пониманием того, что невидимое существо метнулась к нему, сюда, влекомое отлетевшими от него клочьями розоватого тумана.
Стена бурых клубов, поднимающаяся вверх у самого горизонта, оказывается, находилась совсем неподалёку. Отчётливо – как если бы это было совсем рядом – Люпус увидел, что в одном месте, у самой земли, клубы дрогнули, разошлись и сквозь них на плато вынеслась невиданная тварюшка, размером с крупного кота. Да, лапы были кошачьи, глаза кошачьи, и когти на лапах – но вот всё остальное… Нос, словно поросячий пятак, шерсть, словно иглы ежа, невиданная манера двигаться, – никогда, никогда ничего похожего Люпус не встречал в своей земной жизни. Уродец, мелкий обитатель преисподней, был неотвратимо реален. В десяток скачков домчавшись до замершего, охватившегося ледяным ознобом Люпуса, уродец наподобие кошки выгнул спину, расставил лапы, прикрыл мутно-жёлтые глазки и так замер. Спустя миг Люпус увидел, как струи всё ещё выбирающегося из него розоватого тумана устремляются к уродцу и непонятным образом впитываются им – так нити холодного воздуха, влетевшие зимой в приоткрывшуюся дверь, прокатываются по полу и исчезают в духовой дверце топящейся печи.
