страданиях», «из моего темного, глубинного существа», «несчастливое одиночество» – во всём этом философ, друг психиатров, ощущает напряженность между темпоральностью и жизнью. Его толкование не столько бергсонианское (Бергсон рассматривал меланхолию как утрату жизненного порыва), сколько феноменологическое (открытая субъективность Бинсвангера). Ни пессимизм упрощенной психологии характера, ни крах волюнтаристской надежды – меланхолическое упование, которому больше нечего ждать от мира, всё-таки ждет, ждет всей своей внутренней бездной. И это пронизано нежностью – таково «благородство» несчастья (Наст. изд. С. 294). Этот Учебник, прямо ссылающийся на духовные упражнения стоиков, предлагает совершать работу над собой, духовные упражнения, которые надо выполнять в одиночестве. Его заметная этическая составляющая как будто говорит о близости Башляра к философскому анализу Жана Набера – Набер, как и Башляр, средством открытия главных философских истин избрал не сомнение, а одиночество. Одиночество отнимает у человека многое, лишает его мнимой надежности «социальной жизни» и позволяет понять, что «углубление одиночества ‹…› совпадает с началом регенерации его личности» (
Nabert J. Essai sur le mal. Paris: Aubier, 1970. P. 52). А Башляр говорит: «Переходы от отчаяния к мужественной решимости, внезапные приступы утомления счастьем рождают у одинокого человеческого существа особую жизненную энергию, которая то затухает, то разгорается» (Наст. изд. С. 295). Но совпадают ли идея изначального утверждения у Набера и идеи башляровского мечтателя?
** «Право медитировать», активная одинокая медитация, которая «возвращает нас в первозданность мира» (Наст. изд. С. 286) – Башляр любит вспоминать старое слово «медитация» которое встраивает в долгую историю метафизики, меняя при этом его традиционный смысл. Медитация – это мысль в мысли. Тут не платоновское созерцание и не картезианская интеллектуальная интуиция: в грезе мгновенная мощь медитируемого образа активизирует психическую креативность, которая связывает нас с миром. По Башляру, медитацию подпитывает не столько картезианское сомнение, сколько одиночество грезящего. Если Декарт, которого косвенно упоминает Башляр, говоря о гиперболизированном или «ироничном» сомнении (Наст. изд. С. 283), приходил к медитации через сомнение, то, по Башляру, к этому можно прийти, вопрошая в ночи: «Где существую я, существующий?» Такая медитация полного присутствия напоминает о практиках йоги, связанных с ритмом и дыханием (см.: La dialectique de la durée. Op. cit. P. 199). Медитация вырабатывает некую особую форму глубокого внимания.
*** Объектом первичной медитации, по Башляру, должно быть не сомнение (оно слишком интеллектуально), а жизненное одиночество. Одиночество и изоляция – не одно и то же. Изоляция, будь она случайностью или сознательным выбором, – это разрыв социальных связей. А одиночество – нечто более радикальное. Это цена, которую надо заплатить, чтобы стать самим собой и принять этого «себя», даже если придется пережить смятение; чтобы открыться для связей, обусловливающих наше бытие (Cр. с Набером). Одиночество, которое становится всё более глубоким, осознаёт в полной мере возможности своего воображения, а одиночество, которое открывается, готовится увидеть внешний мир в другом свете. Тема одиночества часто возникает у Башляра, когда он размышляет о пережитой утрате, о скорби (см.: «Мгновение поэтическое и мгновение метафизическое»). Нельзя научиться переживать утраты, но время, проведенное наедине со своим горем, и обретение мужества жить дальше, в счастливом одиночестве, помогают понять, что в одиночестве по-настоящему ощущаешь собственное присутствие, перед лицом себя самого, окружающего мира и других людей, даже тех, кого нет.
**** В диалектике умиротворяющей или беспокойной ночи меланхолического одиночества ночной мыслитель выделяет и изучает момент, когда постепенно исчезают четкость и освещенность, необходимые дневному мыслителю с «картезианским сердцем». День вдохновляет мысль, связанную с представлением, а ночь стимулирует мысль, связанную с сопричастностью. В 1943 году Башляр анализирует «дневную» грезу голубого неба в момент, когда она должна рассеяться при исчезновении материи, которая ее породила (L’air et les songes. Op. cit. P. 219). В своем ночном мышлении он сближается с учеником Бергсона Владимиром Янкелевичем, который считал «ночное» вдохновение сердцем музыки. С помощью ноктюрнов Шопена и Форе музыкальный дух «настраивается таким образом, чтобы чувствовать и видеть ночью ‹…›, когда происходит масса удивительных вещей» (Jankélévitch V. Le nocturne. Paris: Albin Michel, 1957. P. 15). Ночь отменяет триумф видения, которое создает двойственность, разделяя наше «я» и окружающий мир; она открывает нам «массу удивительных вещей», которые позволяют удерживаться в бытии.
***** Эти скупые строки можно истолковать как воспоминание автора о пережитом – о скорби по любимой супруге, безвременно ушедшей из жизни в июне 1920 года… Похожее неявное признание можно было прочесть в «Интуиции мгновения»: «Самое мучительное в скорби – это сознание, что у тебя отняли будущее, и в страшное мгновение, когда любимое существо закрывает глаза, ты сразу же чувствуешь, с какой враждебной новизной следующее мгновение атакует твое сердце» (L’intuition de l’instant. Op. cit. P. 15). А в предисловии к книге Мартина Бубера «Я и ты» Башляр писал, что «Я» пробуждается благодаря «ты», и еще: «Надо быть вдвоем ‹…›, чтобы назвать зарю зарей». Эта философия интерсубъектности, присутствия и отсутствия появляется не в результате отношений, длящихся во времени (верность, взаимное чувство признательности, товарищество), а как результат внезапного событийного присутствия, в одно ослепительное мгновение.
Сноски
1
Автор предисловия выражает особую благодарность Лорану Берналю за восстановление полной версии «Права грезить», в частности, за добавление постраничных сносок: они вносят важные уточнения в тексты Башляра, которые стали основой для вошедших в сборник статей, а также в ссылки на текстовые и иконографические источники, которыми пользовался Башляр. Благодарю также Жиля Иеронимюса и Жан-Жака Вюнанбюрже за помощь в работе над этой книгой.
2
Gaston Bachelard: l’ homme du poème et du théorème. Colloque du Centenaire, Dijon, 1984. Dijon: Editions universitaires de Dijon, 1986.
3
Bachelard G. La terre et les rêveries du repos [1948]. Paris: José Corti «Les Massicotés», 2004. P. 11.
4
Bachelard G. Le droit de rêver [1970]. Paris: Puf «Quadrige», édition établie par Jean-Philippe Pierron, 2024. P. 151, 280.
5
Bachelard G. La poétique de la rêverie [1960]. Paris: Puf «Quadrige», 2016. Chapitre IV.
6
Именно это имеет в виду юрист Мирей Дельма-Марти, внимательная читательница Башляра, когда в рассуждениях об искусстве, а затем об эстетике, говорит о некоем особом «праве» грезить, утверждая, что право наделено «силой воображения», см.: Delmas-Marty M. Le relative et l’universel. Paris: Seuil, 2004.
7
Наст. изд. С. 248–262:
