– Кто-то идет! – тревожно проговорил стоявший возле меня солдатик. Впереди, в темноте, медленно подвигалась к нам какая-то фигура, постоянно спотыкаясь и опираясь на ружье.
– Должно, раненый, – прибавил, немного погодя, тот же голос, несколько спокойнее уже. Действительно, это был раненый в ногу солдат, участвовавший в вылазке.
– Ну что, как там? – жадно обратилось к нему с вопросом несколько человек.
– Ой, Господи, братцы мои, поранили меня, – жалобно стонал он.
– Побили наших, страсть сколько легло… Ничего не поделаешь – их сила…
Затем появился другой, третий – все раненые. Кто шел сам, кого вели под руки, одни были с ружьями, другие, немногие, без них… Наконец стали появляться и здоровые, сначала поодиночке, затем и кучками. Все говорили одно и то же: «Их сила, ничего не поделаешь!» А пули все свистели и свистели, догоняя отступавших, здоровых и раненых. Наконец появились и остальные с офицерами. От последних мы услышали более обстоятельный, правдивый рассказ. Оказалось, что передовую турецкую траншею наши взяли без выстрела и перекололи там несколько человек. Но затем подошли неприятельские резервы, выгнали их оттуда и открыли убийственный огонь… В результате вылазка оказалась неудачна, хотя все-таки она показала туркам, что мы не ограничиваемся только пассивной блокадой. Я вернулся к Скобелеву и доложил обо всем виденном и слышанном мною. Здесь, между прочим, рассмешил нас своим рассказом Немирович-Данченко.
– Когда вы все разошлись, господа, – говорил он нам, – и Скобелев с Куропаткиным тоже ушли куда-то, я остался совершенно один. Состояние, конечно, я испытывал не особенно приятное, и нервы у меня были сильно настроены. Наконец, тишина прекратилась страшной трескотней со стороны неприятеля. Я вынул револьвер и в волнении стал ходить по траншее. Вдруг замечаю, что в темноте кто-то лезет на бруствер прямо против меня. Я, не разобрав хорошенько, кто это – свой или чужой, и, конечно, испугавшись, стал кричать и угрожать револьвером. Фигура моментально перескочила обратно, за бруствер… Тогда только, внимательно присмотревшись, я увидел, что это был наш волонтер – «воронье гнездо»…
Мы от души все посмеялись над храбрым волонтером, который сначала так рисовался своею боевою опытностью. День прошел спокойно, перестрелка была довольно редкая.
Кто-то сообщил приятную новость – об успехах наших войск на азиатском театре войны и о взятии крепости Карса. По предложению, кажется, Куропаткина Скобелев решил поделиться с турками этою крупною новостью (она не могла быть им известна, так как плевненские защитники были отрезаны нашими войсками от сообщения со всем миром) и приказал сделать транспарант из сшитых попон, посередине которого вырезано было по-турецки только два слова: «Карс взят». Вечером, часов в девять, транспарант этот был выставлен в передовой траншее и сразу освещен тридцатью фонарями.
Все это было устроено при помощи переводчика, болгарина Александра Луцканова. Картина получилась в темноте чрезвычайно эффектная, и туркам прекрасно видна была громадная лаконичная надпись, сделанная на их родном языке. Даже одиночные выстрелы с неприятельской стороны прекратились – очевидно, турки любовались устроенной специально для них иллюминацией. Но спустя несколько минут, вероятно по приказанию начальства, мусульмане сразу открыли такой ожесточенный ружейный и даже артиллерийский огонь по несчастному транспаранту, что середина его была моментально прострелена несколькими пулями. Чтобы не дразнить гусей, Скобелев приказал убрать транспарант.
Жизнь в траншеях тянулась своим чередом. Хоть было и жутко, но мы мало-помалу втянулись в нее и совершенно освоились. Человек, кажется, ко всему привыкает! Неприятно было только одно – это наступившие холода. Одежды теплой, кроме бурки, у меня не было, почему приходилось часто ежиться и поневоле прибегать к магической фляжке…
Как-то при обходе траншей Скобелев обратился к нам:
– А меня, господа, можете поздравить с обновкой: отец прислал мне прекрасный полушубок – с наставлением, чтобы я непременно носил его. Но мне что-то он не нравится, главное, потому, что черный…
Суеверие не обмануло Скобелева: через несколько дней после этих слов, во время обхода траншей, он был контужен пролетевшею возле него неприятельскою пулей. Мы все вначале сильно перепугались, но вскоре успокоились, узнав, что контузия довольно незначительна.
– Господа! – сказал нам после этого Куропаткин, когда Скобелев отошел в сторону. – Если генерал будет становиться на банкет и выставлять таким образом себя напоказ неприятелю, становитесь, пожалуйста, и вы тоже… Я уверен, он реже будет тогда рисковать собой!
Спустя некоторое время, при обходе траншей, Скобелев со дна рва поднялся на банкет и стал рассматривать неприятельские позиции. Мы все тотчас же тоже влезли на банкет. Пули учащенно засвистали над нашими головами… Скобелев удивленно посмотрел на нас и, не говоря ни слова, слез с банкета и пошел дальше. Через несколько шагов он повторил то же – и мы опять повылазили и выставили себя под расстрел туркам.
– Да чего вы торчите здесь? Сойдите вниз! – недовольным голосом обратился к нам генерал.
– Мы обязаны брать пример с начальства, – иронически заметил Куропаткин. – Если вы подвергаете себя опасности, то и нам, подчиненным, жалеть себя нечего!
Скобелев молча пожал плечами, соскочил в ров и пошел дальше.
В другой раз Скобелев был контужен довольно сильно. Я в это время был послан на правый фланг для поверки траншейной службы, а Скобелев с Куропаткиным отправился на левый. Хомичевский, который находился с ними, рассказывал мне потом, что в то время, когда генерал сходил с банкета, на котором долго стоял, рассматривая неприятельские позиции, предательская пуля так сильно контузила Скобелева в спину, что он моментально упал, но тотчас же с трудом поднялся и, очевидно сдерживая сильную боль и не показывая на лице испытываемого страдания, чтобы не подорвать этим нравственного состояния солдат, направился, поддерживаемый Куропаткиным и Хомичевским, через прикрытый путь в деревню Брестовец. В эту ночь мы снова ожидали неприятельской вылазки: секреты наши доносили о каких-то приготовлениях с турецкой стороны. Вечером начальник штаба со мной обходил траншеи левого фланга. У скорострельной батареи Куропаткину донесли, что артиллерийский офицер (не помню его фамилии) ранен и некому командовать.
– Дукмасов, – обратился ко мне Куропаткин, – потрудитесь остаться здесь и командуйте пока батареей. Я распоряжусь, чтобы прислали другого офицера.
«Вот тебе и раз! – подумал я. – Это выходит, во всех родах оружия приходится служить!» Пехотную службу я еще знал, но с артиллерийской, а тем более с этими скорострелками, я был знаком очень мало.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
