В этом, как и в других романтических эпизодах, появляется Шекспир, желающий не только подарить людям фантастический мир, но и показать, что он мог бы им подарить, если бы ему действительно захотелось написать пьесу для театра масок. Короткая пьеса масок, поставленная Просперо, очаровательна, и она занимает свое место в волшебной истории, которая проникнута своего рода философией ухода в отставку. Этот мир, говорит Просперо, есть Майя, «великолепное зрелище», который изменяется, незаметно принимает другие формы и постепенно угасает, как будто его поставил какой-то божественный Иниго Джонс. У Монтеня есть высказывание: «La vie est un songe… nous veillons dormants et veillants dormons»[71]. (Итак, волей случая, это тот спор между потерпевшими кораблекрушение знатными господами об Утопическом острове.) Это философия, лишенная мужества, и кажется, что ей противоречит энергия языка, который не обладал такой выразительностью даже в годы зрелости Шекспира. Стефано и Тринкуло, пьянчуги, «с отвагой пьяной бьют, безумцы, ветер, / За то, что им подул в лицо; бьют землю / За то, что прикоснулась к их подошвам»: пассивное действие становится активным. Бесформенный Калибан говорит не просто о свежей воде, но о «быстрой свежести» («quick freshes»). Вся земля полна лихорадочной жизни; даже слепой крот, сидя под землей, слушает поступь человека. Если Шекспир создает поэтическое прощание, он намерен показать, что решение об уходе принято им самим, а не вызвано ослаблением его поэтической мощи. Отречение от буйного волшебства сделано, пока волшебство все еще обладает могучей силой. Когда волшебник видит, что его дочь удачно вышла замуж, он строит свои планы:
А после возвращусь домой, в Милан,Чтоб на досуге размышлять о смерти.
Вместо Милана читай Стратфорд. Как показательно, между прочим, что это прощальное слово должно иметь такое грохочущее заглавие.
«Буря» была не самым последним словом Шекспира. Возможно, он сказал, вспоминая с друзьями прошлое за рыбным обедом в «Русалке», что хотел бы закончить свою великую сагу из английской истории. Он довел повествование до убийства первого Тюдора. Идти дальше означало проявить неосторожность в старые времена королевы Елизаветы; кроме того, существовал запрет на исторические представления. И еще: царствование Генриха VII, кажется, никогда не предоставляло больших драматических возможностей; приключения Ламберта Симнела и Перкина Уорбека были ничтожным предприятием, характер самого короля не отличался привлекательностью. Но его сын — совсем другое дело. Дочь Генриха VIII, о которой теперь уже открыто говорили, что она была незаконнорожденной, умерла и не могла оскорбиться. Жаль, что публика больше не проявляла интереса к правдивой истории в противоположность сказочным королям и королевам, которых в большом количестве изготовляли Бомонт и Флетчер. Жаль также, что у него, Уилла, не хватило энергии и времени прочитать все материалы о правлении Генриха VIII и сделать из них пьесу. В ответ Бербедж мог возразить, что нет нужды Уиллу делать всю работу. Пусть возьмет помощника. Почему бы не попробовать поработать тебе с одним из молодых людей, Джоном Флетчером например? Пьеса о Генрихе VIII, в которой будут изображены события, предшествующие рождению Елизаветы, пойдет на пользу «Глобусу». Пышное зрелище, ружья, фанфары — настоящее представление на открытом воздухе. Мы сделали слишком много этих интимных постановок в «Блэкфрайерсе»; настало время вновь вздохнуть полной грудью.
Итак, пьеса была написана. Она не романтизирована: король Генрих представлен в ней таким, каким, вероятно, запомнили его отцы старшего поколения публики. В пьесе он показан человеком любезным, но способным на дикие вспышки гнева. В самой пьесе не затрагивался вопрос относительно правомочности развода, легитимности дочери Анны Болейн (Буллен) или законности разрыва с Римом. В ней приводились только факты и предоставлялась полная свобода делать собственные выводы. В «Глобусе» пьеса впервые была представлена под заглавием «Все это правда», но на том представлении правды было сказано очень немного. Заключительная сцена первого акта происходит в зале, во дворце кардинала Йоркского. Анна Болейн входит с «гостями — кавалерами и дамами». Сэр Генри Гилфорд приветствует их от имени его светлости кардинала. Входит лорд-камергер вместе с лордом Сендсом и сэром Томасом Ловелом. Затем под звуки гобоев входит кардинал Вулси в окружении многочисленной свиты. Начинается пир. За сценой король Генрих «и маски в костюмах пастухов» готовят сюрприз для кардинала, явившись на праздник без приглашения. Генрих увидит Анну и сильно влюбится в нее. Но на том первом представлении действие закончилось звуками барабанов и труб и появлением камергера, провозгласившего о прибытии королевских гостей. Фитильный пальник для поджигания пороха в пушке поджег также тростниковую крышу театра. Пламя вышло из-под контроля.
Итак, летом 1613 года пророчество Просперо сбылось. Сам великий земной шар «Глобус» исчез. Дерево сгорело быстро, и величественное здание превратилось в головешки. «От земного шара остались одни руины», — сказал Бен. Никто не пострадал, хотя ягодицы одного мужчины слегка обгорели, и на них быстро вылили «полгаллона эля». Но материальные потери для «слуг его величества» были, должно быть, сокрушительными. Помимо прекрасного здания, там были театральные костюмы и реквизит, все эти рукописи пьес. Кто знает, какие пьесы самого Шекспира, не опубликованные ин-кварто, не смогли появиться в печати в 1623 году в Фолио, потому что они погибли вместе с «Глобусом»?
Предстояло построить еще один «Глобус», но это уже не относится к жизни Шекспира. Пожар 1613 года отметил окончание его карьеры. Он так много отдал жизни этого театра, что его разрушение воспринимал как утрату дарования или части тела. Настало время окончательно возвратиться домой.
Глава 20
ЗАВЕЩАНИЕ
Старому актеру пришлось почти три года ждать финального вызова. А тем временем в качестве вознаграждения ему был предложен выбор: обзавестись хорошеньким круглым животиком, питаясь жирными фаршированными каплунами, или стать тощим стариком в шлепанцах и панталонах в обтяжку. Как-то трудно представить его в образе судьи Шеллоу. Он ближе к вороватому Автолику, чем к образцовому сельскому дворянину. И с его обликом как-то не вяжется спорт сельских рантье — травля зайцев и охота на оленей. Он всегда был на стороне затравленных и убитых. Звание дворянина не имело для него такого значения, как роль. Ни один художник, каково бы ни было его положение, никогда не станет джентльменом с головы до пят. Демон вылезет на заседании приходского совета; ходят слухи о пьянстве в городском баре.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
