— Я говорил подчеркнуто спокойно, гася его эмоции холодной логикой. — Один залп превратит стихийный бунт в резню. Нас просто задавят мясом. А если и отобьемся — город вспыхнет изнутри. Мальборо войдет в Лион без единого выстрела, просто перешагнув через наши трупы.
— А что делать⁈ — взвыл Филипп. — Ждать, пока нас поднимут на вилы⁈
Рука полковника дрожала над эфесом. Ситуация балансировала на лезвии бритвы: одно неверное слово — и начнется бойня, которая похоронит все наши планы.
Петр медленно поднялся, с громким щелчком загоняя пистолет за пояс. Тяжелый взгляд царя пригвоздил присутствующих к месту.
— Прекратить. — Голос Петра, пригвоздил.
— Вы погубите нас! — прошипел Филипп, разбрызгивая слюну. — Двери упадутчерез минуту! Кто остановит это стадо? Вы? Своей шпагой?
— Не шпагой, — возразил я. — Фактами.
Герцог издал звук, похожий на лающий смешок гиены.
— Фактами? Голодному сброду плевать на факты, им нужна жратва. И кровь. Ступайте, генерал, накормите их истиной. Засечем время, через сколько секунд вам проломят череп булыжником.
Мой взгляд переместился в угол, к де Торси. Маркиз сидел на жестком стуле, комкая в руках промокшую треуголку. Бледный, с поджатыми в нитку губами, он, однако, не излучал той липкой, животной паники, что владела Филиппом. Страх присутствовал, безусловно. Но это был страх аналитика, просчитывающего варианты, а не ожидающего гильотины.
— Маркиз, — позвал я.
Он поднял голову. Взгляд, до того блуждавший сквозь стены, сфокусировался.
— Ваш выход.
— Мой? — голос предательски дрогнул.
— Речевой аппарат при вас, Жан-Батист. Вы убеждали монархов перекраивать карты мира. Убедите прачку не убивать нас.
— Они не станут слушать. Им нужна жертва.
— Станут. Если вы заставите. Альтернативы у вас нет.
Петр шагнул к нему. Тяжелая поступь царя гулко отдалась под сводами.
— Иди, маркиз. Бумага при тебе. Покажи им. Объясни перспективы открытых ворот.
Де Торси поднялся. Медленно, словно суставы поразил внезапный артрит. Поправив манжеты и одернув заляпанный дорожной грязью камзол, он спрятал дрожащие руки за спину.
— Хорошо, — тихо произнес он. — Открывайте.
Полковник вопросительно глянул на Филиппа. Тот лишь махнул рукой — мол, катитесь к черту, подыхайте как хотите, только оставьте меня в покое.
Створки распахнулись.
Звуковая волна ударила в лицо физически — вой. Тысячи глоток, слившиеся в единый звериный рык. Вместе с холодным ветром в зал ворвался запах пота, мокрой шерсти и концентрированной ненависти.
Де Торси шагнул на крыльцо в одиночку, без конвоя.
Я же, скрывшись в тени косяка, положил ладонь на рукоять пистолета, готовый пристрелить первого, кто рванется с ножом. Хотя прекрасно понимал: это вряд ли спасет дипломата от линчевания. Внизу бурлила биомасса: искаженные злобой лица, разинутые рты, частокол поднятых кулаков и дубин. При виде одинокой фигуры на ступенях толпа на долю секунды поперхнулась собственным криком, чтобы тут же взорваться с удвоенной яростью.
— Вот он! Прихвостень!
— Предатель!
— Смерть!
Из людской гущи вылетел кочан капусты — гнилой, склизкий снаряд. С глухим шлепком он врезался в грудь де Торси, оставив на бархате омерзительное пятно. Следом просвистел камень. Маркиз дернулся, но устоял. Булыжник чиркнул по скуле, рассекая губу. Тонкая струйка крови, неестественно яркая на бледной коже, поползла по подбородку.
Никаких попыток вытереть лицо. Ни единой гримасы боли. Он просто стоял, вцепившись в каменные перила, и смотрел на бушующее море.
— Люди Лиона! — закричал он. Голос сорвался, дал петуха. Тонкий, интеллигентский тенор, привыкший к тишине кабинетов и шелесту пергаментов, тонул в шуме, как щепка в водовороте.
— Громче! — процедил я сквозь зубы, сжимая пистолет до белизны в костяшках. — Громче, черт побери! Орите!
Де Торси набрал воздуха в легкие. И заорал. Некрасиво, хрипло, надрывая связки, до вздувшихся на шее жил.
— Слушайте меня! Вы хотите сдать город⁈
Толпа отозвалась нестройным ревом, коктейлем из проклятий и требований:
— Сдадим! Англичане дадут хлеба!
— Идите! — Резкий, отчаянный жест в сторону ворот. — Идите! Они ждут! Однако знайте: их цель — вовсе не русские. Они пришли за Францией!
Смена риторики сбила ритм бунта. Вместо ожидаемых мольбы и оправданий, вместо лжи про обозы с зерном, толпа получила удар в лоб. Маркиз не защищался — он атаковал. Обвинение прозвучало хлестко.
Передние ряды затихли, глядя на него с недоумением. Чья-то рука с зажатым камнем медленно опустилась.
Рывком де Торси выхватил из-за пазухи пакет с сургучной печатью Ватикана — тот самый документ, пронесенный через канализацию и грязь. Подняв его над головой, он сжал бумагу так, что она хрустнула.
— Думаете, вас освободят⁈ — кричал он, голос вибрировал от напряжения и ярости. — Смотрите! Это письмо Папы! Святого Отца! Здесь прописана ваша судьба!
Свиток развернулся, трепеща на ветру, но пальцы маркиза держали его мертвой хваткой. Я прищурился. Насколько я помню, письмо это было у Государя. Значит, это другое письмо. Блефует? А он хорош.
— Они поделили нас! Как тушу на скотобойне! Эльзас — немцам! Фландрию — голландцам! А наши порты — себе!
Перегнувшись через перила, он сверлил взглядом женщину в платке у самых ступеней. Лицо ее, перекошенное злобой минуту назад, теперь отражало страх.
— Знаете, что это значит⁈ — орал маркиз, разбрызгивая слюну пополам с кровью. — Это значит, что ваших детей заберут! Насильно! На их корабли! Гнить в трюмах и умирать за чужого короля! В английский флот!
Женщина попятилась, прижимая руки к груди, инстинктивно защищаясь от удара. Упоминание детей сработало эффективнее картечи.
— Ваши дома отдадут австрийцам! — продолжал де Торси, нащупав болевую точку. — Хлеба не будет! Будет рабство! Вы будете горбатиться на чужаков на своей же земле!
— Врет! — визгливо выкрикнул провокатор в драном плаще из задних рядов. — Не слушайте! Шкуру свою спасает! Сдадим русских — нас пощадят!
— Я вру⁈ — палец де Торси, как шпага, нацелился на крикуна. — А ты спроси у беженцев из Арраса! Спроси, что с ними сделали, когда они открыли ворота! Они пришли выжечь нас! Стереть имя Франции с карты!
Он опустил руку с письмом, тяжело хватая ртом воздух. Кровь с разбитой губы капала на крахмальный воротник, расплываясь алым кляксой.
— Если мы сдадимся — Франции больше не будет! — произнес он тише, но в наступившем вакууме слова долетели до самых дальних рядов. — Не будет Лиона. Будет колония. Вы этого хотите? Хотите, чтобы внуки говорили по-английски и молились по-протестантски?
Шум
