– Мне бы хотелось знать, что ты намерена делать, Эбби.
На какое-то мгновение ей показалось, что Лейна интересуют ее планы относительно лошади, но затем она поняла, что вопрос касался Рейчел.
– Ты же сам сказал, что это – открытый для всех аукцион. Скажи ей только, чтобы держалась подальше от меня и моей матери. У нас остались еще какие-нибудь вопросы? – ледяным тоном осведомилась она.
– Нет, похоже, мы обсудили все.
– Вот и хорошо. У меня еще много дел. – Развернувшись на каблуках, Эбби быстро пошла к конюшням. В ее мозгу родилась идея, но для ее осуществления понадобится помощь.
Она отыскала Бена в одном из загонов для жеребят. Он осматривал небольшой порез на колене одного из стригунков.
– Какой же ты неловкий, малыш, – укоризненно говорил Бен, обращаясь к животному. – Пора уже научиться тормозить, когда бегаешь, иначе весь будешь ходить в синяках.
– Мне нужно с тобой поговорить, Бен, – сказала Эбби, когда он освободился. Жеребенок поскакал на другой конец загона и спрятался за своей матерью, а затем осторожно высунул голову из-за ее крупа, боязливо косясь на Бена.
– Таких, как этот малыш, твой отец называл «ходячим недоразумением». Только и делает, что режется и обо все себя царапает. – Бен неторопливо вышел из конюшни и задвинул дверь.
Однако Эбби сейчас было не до жеребенка-неудачника.
– До аукциона осталось четыре дня, – начала она. – Лейн только что сказал мне, что конюхи, которых он нанял, приедут только послезавтра. До их появления нужно вывезти отсюда Ривербриз.
– Вывезти отсюда кобылу? – недоверчиво переспросил Бен. – Ну-ка повтори еще раз.
– Я хочу, чтобы ее не было на ферме, когда они приедут.
– Что ты задумала? – подозрительно спросил Бен.
– Я не задумала, а все обдумала, – проговорила Эбби. – Что ты делал, когда в начале второй мировой войны немцы вторглись в Польшу? Спасал лошадей и искал для них надежное место. Именно это я и хочу сделать с Ривербриз. Если ее не будет здесь, ее не смогут продать на аукционе.
– Это не одно и то же, Эбби. Сейчас нет войны. Если ты заберешь отсюда кобылу, это будет означать, что ты ее украла. Это нехорошо.
– Нехорошо? Как это я могу украсть свою собственную лошадь? А Ривербриз принадлежит мне! Что бы там ни было сказано в документах, ты же знаешь, что папа подарил ее мне, – уговаривала конюха Эбби, отчаянно стараясь держать себя в руках. Злиться, разговаривая с Беном, было бессмысленно.
– Это верно, – неохотно признал он, все еще чувствуя обеспокоенность ее предложением.
– Так неужели меня можно обвинить в краже собственной лошади? – Эбби уже видела, что Бен начал колебаться. – Мне нужна твоя помощь, Бен, но если ты откажешься, я и сама все сделаю.
– Где ты собираешься ее спрятать? – хрипло спросил он.
– У Доби. Он пообещал мне, что пристроит ее в своем сарае, когда нам придется съехать, и мама уже перевезла к нему в дом кое-какие наши вещи. Мы просто можем ему сказать, что хотим переместить к нему Ривербриз, чтобы не возиться с этим потом. Ему вовсе не обязательно знать правду.
– Ты хочешь его обмануть?
– Нет, я не хочу посвящать его во все подробности, и больше ничего.
Бен укоризненно покачал головой и пристально посмотрел на Эбби.
– И чего же ты этим добьешься?
До сего момента ее ответы удовлетворяли старого конюха, но этот вопрос, поняла Эбби, был решающим. Именно сейчас он придет к тому или иному решению. Если ей не удастся заручиться хотя бы его устным одобрением, у нее вряд ли что-нибудь выйдет.
– Я выиграю время, – сказала она. – Ты же знаешь, что у меня нет шансов на то, чтобы перебить цену, которую назначат за нее на аукционе. Но если мне удастся спрятать ее на время торгов, возможно, затем я смогу выкупить ее по более низкой цене. А может быть, нам удастся собрать достаточно денег для того, чтобы удовлетворить аппетиты кредиторов, и ее вообще не придется продавать. Разве ты не понимаешь, Бен, я обязана использовать эту возможность. Ну хотя бы попытаться!
Прежде чем ответить, Бен долго молчал, словно взвешивая в уме все ее аргументы.
– Перевезем ее сегодня вечером, – наконец сказал он. – После того, как стемнеет.
Огромное чувство облегчения в одно мгновение разрушило стальные оковы, которые Эбби надела на свои эмоции. Она бросилась на шею к Бену и крепко обняла его.
– Я люблю тебя, Бен. Я знала, что на тебя можно рассчитывать.
* * *
С востока над горизонтом поднялась серповидная луна – выщербленное серебряное лезвие на усыпанном звездами небосводе. Позади светлого круга от высокого фонаря, установленного возле конюшни, где содержались кобылы, дожидался темный грузовичок с прицепом для перевозки лошадей.
В его тени стоял Бен, держа в руках поводья, а Эбби тем временем покрывала спину кобылы темно-синей попоной – в ночи ее серебряная шкура слишком бросалась в глаза. Она затянула ремни попоны под брюхом животного и свободно застегнула их на груди Ривербриз, подтянув попону повыше к голове. Кобыла любовно ткнулась носом в ее плечо. Ей была непонятна это ночная активность, и она словно просила, чтобы хозяйка успокоила ее.
– В ту ночь, когда мы тайком, под покровом темноты, уходили из Янува, лошади как будто все понимали и не производили ни малейшего шума, – приглушенным голосом вспомнил Бен. – Эта девочка, по-моему, тоже все понимает. Мы уходили ночью специально, чтобы наше бегство не заметили немецкие люфтваффе. Первым ехал в своей коляске господин Роски, управляющий нашей фермой, за ним следовали мы с жеребцами – на одном едешь верхом, другого держишь в поводу. Позади нас гнали кобыл, жеребят и молодых лошадей. Почти все они были привязаны к повозкам с фуражом, которые тащили полукровки. Видела бы ты это зрелище, Эбби! Двести пятьдесят лучших арабских скакунов Польши уходят в ночь…
Несколько секунд старый конюх молчал, перенесясь воспоминаниями в тяжелые годы, каждый из которых отпечатался не одной морщиной на его лице. Затем он продолжал:
– В ту ночь на дороге мы повстречали сотни, тысячи своих соотечественников из западных районов Польши, в панике спасавшихся от немцев. Они рассказывали нам о том, как самолеты люфтваффе бомбят шоссейные дороги, а затем пикируют и расстреливают из пулеметов разбегающихся людей. Поэтому мы не рискнули выйти на шоссе и пробирались проселочными дорогами. С рассветом мы спрятали лошадей в лесу и отсиживались там целый день. Я после ночного перехода устал, как собака, но спать все равно не мог – прислушивался к реву немецких самолетов и гадал, заметят они нас или нет. Потом снова стемнело, и мы двинулись дальше. Но жеребцы уже не хотели идти. Они как будто догадывались, что путь в Ковель – долог и опасен, а им понадобится вся их выдержка и силы, чтобы переправиться через Буг и оказаться в безопасности.
