Она изредка взглядывала на Пола, но он избегал ее взглядов. А вот Шарль, казалось, не спускал с нее глаз всякий раз, когда она смотрела в сторону Пола, и выражение его лица – тайное злорадство – пугало Кэтрин. Брови насуплены, губы искривлены в некое подобие улыбки, но нет, это не улыбка: глаза мужа совсем не улыбались. Не сказал ли ему Ги, что видел ее в объятиях Пола? Нет, он слишком мал, чтобы понять значение увиденного. Он мог бы сказать так: «Я видел, как мама поцеловала мосье Пола». Но тогда взгляд Шарля наверняка был бы гневным, а не таким… торжествующим.
Потом она заставила себя взбодриться: нечего теперь волноваться. Если все пойдет гладко, то через несколько часов она навсегда покинет Савиньи… и Шарля.
Ужин протекал своим обычным неторопливым чередом. В течение многих поколений де Савиньи, не жалея времени, наслаждались хорошей пищей и винами, которыми изобиловал их стол, и хотя теперь он выглядел сравнительно скромно, привычка не торопиться за ужином укоренилась настолько сильно, что ее трудно было изменить. Кэтрин поглядывала на элегантные настольные часы на полочке камина по мере того, как сменялись блюда, и думала, что часы подтрунивают над ней. Иногда стрелки вроде бы совсем замирали, в другой раз они, напротив, торопливо пробегали следующие полчаса. Она нервничала, во рту у нее пересохло, трудно было даже проглотить что-нибудь. Она отпила вино, хотела даже выпить больше, но остановила себя, сознавая, что не смеет этого делать. Она должна сохранить свежую голову, не затуманенную алкоголем, как бы он не успокаивал ее натянутые нервы. В свой бокал она подливала просто воду, недавно принесенную из колодца на центральном дворе, удивительно холодную, несмотря на жаркий день, и опять заметила, что Шарль смотрит на нее.
– Пьешь воду, Катрин, – протянул он с иронией. – Не похоже на тебя.
Ее щеки загорелись.
– Почему бы мне не пить воду?
– Кто же возражает, только обычно ты пьешь вино.
– А сегодня мне больше нравится вода. Послушать тебя, можно подумать, что я алкоголичка.
– Нет, моя дорогая, но, признайся, ты очень легко приняла эту французскую привычку.
Натянутость отношений между ними была очевидна для всех, сидевших за столом. На некоторое время наступило неловкое молчание, затем Шарль обратился к брату.
– Я не против сыграть партию в шахматы, Кристиан. Мы давно уже не играли. Как, ты готов сразиться после ужина?
Кэтрин опять почувствовала, как у нее свело горло. После сообщения Пола о доставке, она еще не успела переговорить с Кристианом и не знала, принимает ли он участие в ночной операции. Если принимает, то игра в шахматы с Шарлем может создать затруднения. В последнее время в шахматы они играли редко, но когда садились за доску, то засиживались чуть ли не до утра. Кристиан согласно кивнул, подобрал крошку рядом со своей тарелкой и стал катать ее между пальцами.
– Хорошо, договорились. В последний раз ты выиграл, я не забыл. На этот раз – моя очередь.
Его готовность принять вызов несколько успокоила ее, и когда минуту или две спустя их глаза встретились, он почти незаметно подмигнул. Кэтрин поняла, что Кристиан не принимает непосредственного участия в операции, но поспособствует тому, чтобы занять Шарля в соответствующее время. Они знали, что так ей легче будет ускользнуть из дома незамеченной.
Когда, наконец, ужин закончился и кофейник опустел, Кэтрин поднялась из-за стола.
– С вашего позволения, я ухожу. Хочу пораньше лечь спать.
Селестина тоже отодвинула свой стул.
– И я тоже. Что-то очень устала. – Ее голос прозвучал несколько нетвердо, и Кэтрин заметила, как дрожит ее рука, когда Селестина оперлась о полированную крышку стола. Она надеялась, что другие этого не заметили, а если и заметили, то отнесли это за счет состояния Селестины. По возвращении в замок она совсем не напоминала ту прежнюю девушку, которая два года назад уехала в Париж, жизнерадостную, полную сил и надежд на будущее.
Кэтрин подошла к Шарлю, слегка чмокнула его в щеку, как она делала каждый вечер после их размолвки: ни дать ни взять – покорная супруга, любящая мужа, что никого, впрочем, не обманывало, за исключением разве Луизы.
– Спокойной ночи. Думаю, что уже усну, когда вы закончите игру.
– Уверен, что заснешь, – сухо отозвался он. – Я пойду спать в гостиную, чтобы тебя не беспокоить.
Еще одна удача! Кэтрин возблагодарила Бога, что Шарль выбрал именно этот вечер для шахматного поединка.
Когда дверь за ними закрылась, Селестина, как тисками, сжала руку Кэтрин.
– Значит, сегодня?
– Да, будь у ворот в половине двенадцатого. Ради Бога, не опаздывай. Альберт не может ждать. Он вообще идет на страшный риск, заезжая за нами.
– Знаю. И все из-за меня, правда?
– Из-за тебя, а также из-за Ги.
– Не беспокойся. Я буду на месте. Мне прямо сейчас хочется пойти туда, чтобы не опоздать.
– Не надо этого делать. Вообще не делай ничего такого, что могло бы привлечь к тебе внимание. Если проедет патруль и увидит тебя там после комендантского часа…
– Знаю, – повторила Селестина. – Я не дурочка. Голос ее звучал резко, но Кэтрин не обиделась. Они находились в таком возбужденном состоянии, что каждый вел себя очень нервно.
Кэтрин проводила Селестину до ее комнаты и пошла дальше по коридору на свою половину, по дороге заглянув к Ги. Сын крепко спал, положив одну руку поверх одеяла, а вторую согнул, чтобы засунуть большой палец в рот. Ги всегда сосал большой палец, когда уставал или спал, и хотя Кэтрин испробовала все, от горьких мазей до наперстка на злополучный палец, чтобы отучить его от этой привычки, ей не удалось этого сделать.
– Мне нравится сосать палец, – заявлял он вполне разумно.
Глядя на него, Кэтрин испытала прилив материнской любви. Господи, помоги, чтобы сегодня ночью все прошло хорошо, хотя бы только ради него, взмолилась она. Она знала, что поступает правильно, особенно из-за Ги. Франция под солдатским сапогом – ребенку здесь не место, – особенно, когда он наполовину англичанин. Если дела пойдут хуже, то Ги окажется в такой же опасности, как и будущий ребенок Селестины. Кэтрин просто не хотела смириться с этим.
В своей комнате она проверила сумку, куда положила все самое необходимое, некоторые личные вещи, которые хотела забрать с собой, – рисунок Ги, свои документы и свидетельство о рождении, серьги, которые ей подарила мать на день рождения в двадцать один год. Обручальное кольцо и драгоценности, подаренные ей Шарлем, она положила в шкатулку для драгоценностей и поставила ее на видное место. Она в них больше не нуждалась и хотела, чтобы Шарль знал, что она ничего не взяла с собой. Потом разложила темную шелковую блузу, брюки и жакет, разделась до нижнего белья и прилегла на кровати, прикрывшись только простыней. Теперь оставалось только ждать.
