возникающую, когда эта близость исчезает. Ведь отсутствие чего-то замечаешь гораздо явственней, чем если никогда этого не имел. Это та пропасть, о которой ты говоришь. Пустоты, пропасти, как их ни назови, должны быть чем-то заполнены. Так уж мы устроены. Мы их заполняем – виной, раскаянием, воспоминаниями и прошлым. В моем представлении все это превращается в вязкую массу, чтобы мы не тонули в этой пустоте. Эта масса – то, что удерживает нас на плаву.
Чем более одиноки мы в попытках не утонуть, тем сильнее приходится барахтаться, и тем больше массы потребуется, чтобы не пойти ко дну. И, Эми, твоим спасательным кругом всегда была только ты сама. Тебе удавалось держать голову над водой, пока ты заглаживала вину, которую, по твоему мнению, несешь на своих плечах. Это твой способ не утонуть. Но он не единственный.
Знаешь что, Эми? Еще лучше, чем густая масса мнимой вины, в которой ты молотишь ногами, будет рука на краю, которая тебя удержит. Знаю, ты переживаешь, что утянешь за собой других. Но поверь, у меня хватит сил. И я рад по возможности это доказать. Ты повиснешь на скале, а я буду тебя держать. И смогу делать это часами, обещаю. А когда ты наконец убедишься, просто затащу тебя обратно.
Дорогая Эми, на протяжении последних месяцев ты была для меня всем, не меньше. Я отдал тебе свое сердце задолго до того, как у меня появился шанс завоевать твое. Ты изменила мою жизнь. Мою – и жизни многих других. Прямо сейчас посмотри вокруг. Стены, которые мы украсили по-новому, – яркое тому подтверждение. Ты сказала, что у меня нет права на свое мнение по этому поводу. И, вероятно, ты права. Однако здесь говорят те, кто этим правом обладает. Какой бы ты ни видела себя, Эми, позволь образу, который сложился о тебе у меня и, как ты сама видишь, подтверждают все остальные, тоже сказать свое слово. Ты хороший человек. Ты лучший человек. На тебе нет никакой вины.
Как ты помогаешь другим, всегда только отдаешь и ничего не берешь себе, так и я хочу помогать тебе. Хочу, чтобы ты знала: я в твоих руках. Всегда и неизменно. И я благодарен за счастье и боль, которые мне это приносит. Что бы ни произошло, благодаря тебе я снова обрел веру в любовь.
Знаю, ты думаешь, что твоя откровенность все изменила. Позволь мне со всей страстью сказать тебе одну вещь, одну-единственную вещь, Эми: ты не права. Ты осталась собой, а я остался собой – чокнувшимся от любви идиотом. Вот только теперь пустоты, которые нас разделяли и все усложняли, заполнились ответами. И за это я тоже тебе благодарен. Я хочу тебя узнать от и до. Узнать тебя, Эми, для меня очень важно.
Позволь мне быть частью твоей жизни и помочь тебе сохранить память об Имоджен. Позволь быть другом Джинни. Позволь быть твоим другом.
С любовью,
Сэм
От слез, которые капали, пока я читала письмо, в некоторых местах растеклись чернила. Такое ощущение, что если один раз начнешь плакать, то больше никогда не перестанешь. Или, может, нужно наверстать все те годы, которые я не плакала. Слова Сэма проникли в меня так глубоко, что мне показалось, будто я чувствую его присутствие.
К письму приложен флаер кинофестиваля. Однако, присмотревшись, я понимаю, что это приглашение не на кинофестиваль, а на свидание. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Потом ложусь на пол и снова прижимаю письмо к груди. А когда открываю глаза, из своей позы на полу смотрю на стены слева и справа от меня и вместе с тем на все жизни, которые я изменила. В их присутствии – пусть и только на бумаге – мне становится очень легко. Это почти неслыханное ощущение, но я чувствую себя… в безопасности.
Глава 40
Сэм
– И что, простите, может быть настолько важно, что ты не можешь поесть пасту с лучшей подругой? – спрашивает Тамсин по телефону.
– Мне нужно кое-что… закончить.
– Как конкретно! – отвечает Тамсин. – Прямо как я люблю.
– О’кей, слушай, – говорю я и принимаю решение: – Хочешь пойти со мной? Это может стать приключением.
– Я в деле! Куда и когда приходить?
– Я заеду за тобой на машине. Но не могу рассказать тебе обо всем подробно.
– Ничего страшного. Тогда я тоже расскажу тебе только половину истории, – заявляет она.
– Честно, – смеюсь я.
Вскоре я останавливаюсь перед ее домом, который также является и домом Эми. Бросив взгляд наверх, вижу, что там горит свет. Я уверен, что она уже прочла письмо – если прочла. Желание подняться и спросить ее, придет ли она на свидание, становится практически непреодолимым. К счастью, в этот момент из дверей выходит Тамсин и садится в машину.
– Привет, – здоровается она, обняв меня в своей типично восторженной манере.
Это один из ее рецептов, как превращать странные ситуации в менее странные, – нарушать физические барьеры. И это почти всегда работает. Даже в те моменты, когда нельзя рассказывать, на какую секретную миссию вы отправляетесь. Ее волосы знакомо пахнут Тамсин, и на мгновение я разрешаю себе просто насладиться этим ощущением комфорта. Затем мы отпускаем друг друга – двое друзей, которые раньше знали друг друга вдоль и поперек.
Я завожу свой дряхлый Volvo, а Тамсин копается в моих дисках в поисках чего-нибудь, что ей понравится. Выбор падает на группу The Clash.
– Итак, куда мы едем? – любопытствует она.
– На Сидар-стрит.
– А что мы будем делать на Сидар-стрит?
– Зайдем к некой миссис Фостер.
– А зачем мы зайдем к некой миссис Фостер?
– Потому что надеемся, что у нее, возможно, есть фотография девушки по имени Имоджен, которая умерла примерно девять лет назад.
– А почему мы на это надеемся?
– Потому что… – Я медлю. Но это же Тамсин. Моя лучшая подруга. – Потому что Имоджен была сестрой Эми, и у нее не осталось ее фотографий.
Секунду Тамсин молчит.
– Ох! – выдыхает она.
Сидар-стрит находится на окраине Перли в обычном жилом районе. Дома здесь не большие, не шикарные и не впечатляющие, но палисадники перед ними ухоженные, а автомобили, похоже, моют каждую неделю.
– Немного напоминает Роздейл, – произносит Тамсин. – Снаружи идеальный мир, однако, что происходит за дверями, никому неизвестно.
– Счастливые семьи и несчастливые семьи. Как и везде, разве нет? – спрашиваю я.
– Но внешне все выглядит точно так же.
В этом она права, и мои мысли переключаются на Имоджен и Брайана Фостера.
