class="p1">— Кто хочет горячего шоколада? — спрашивает Тесс, возвращая нас в те дни, когда мы прятались здесь до заката, укутываясь в одеяла.
— Я бы выпила, — отвечаю я.
Потом обнимаю младшую сестру, прижимаю ее к себе и молча обещаю звонить ей чаще, всегда слушать и любить ее так сильно, как только могу.
Глава 39
Андреас
К тому моменту, как я сворачиваю на подъездную дорожку, позднеосеннее солнце уже прячется за голыми ветками. Я бросаю взгляд на свою жену, спящую на пассажирском сиденье, ее пальцы свободно лежат на коленях. Мое сердце сжимается еще сильнее. Только-только она начала двигаться вперед в своем восстановлении, только начала мириться с горем от потери матери, и тут ее отец снова женится.
Не то чтобы время не пришло. Тони Кастеллано посвятил восемь лет тому, чтобы почти в одиночку вырастить четырех дочерей. Теперь, когда трое из них уже достаточно взрослые, чтобы голосовать, а четвертая почти догоняет их, он заслуживает свое счастье. Но для меня важна лишь моя жена, и мне тяжело смотреть, как ей приходится справляться с этим новым испытанием.
Лично я рад снова оказаться в Бостоне. Нью-Йорк всегда оказывался перебором. Слишком громким, слишком выставленным напоказ. И теперь, когда мы наконец расправились с бандами, поставили последнюю точку выстрелом и добились одобрения правительства на возведение моей крепости, я должен быть здесь, в городе, который по праву стал моим.
Я притормаживаю у боковой стены дома и глушу мотор. Поднимаю глаза на здание, которое называю своим домом, и по телу пробегает восторженный ток. У меня было немало квартир и домов, но ни один из них никогда не дарил ощущения настоящего дома.
Я дал Виоле несколько дней отдыха. Она упиралась, не хотела оставлять Серафину и твердилa, что забота о моей жене для нее вовсе не «работа», что она сделала бы это бесплатно. Но я настоял. Она всегда отдает себя без остатка, и я заметил усталость, проступившую в морщинах на ее лице. Поэтому дом теперь погружен в тишину и неподвижность. Нет света. Нет движения. Только медленное дыхание сумерек, поднимающихся над Массачусетсом.
И вдруг в тени что-то меняется, и на ступенях появляется силуэт. Я моргаю, уверенный, что это лишь игра моего воображения. Так было и в Вашингтоне. Я все время думал, что вижу своего отца за каждым поворотом, но это оказывались лишь миражи. Чужие с теми же иссиня-черными, жесткими волосами. С теми же кривыми, проницательными усмешками. С той же худой фигурой и тягой к дешевым, плохо сидящим костюмам. Но теперь фигура медленно поднимается, словно человек, распрямляющийся после долгих лет в темноте.
Сера шевелится рядом и поднимает голову.
— Мы…
Она резко замолкает, когда тоже замечает его.
Я распахиваю дверцу машины и выхожу, мои ноги несут меня вперед быстрее, чем я успеваю что-то осознать. С каждым шагом фигура становится все реальнее, и это кажется невозможным.
— Леонардо. — Он покачивается на дряхлых костях и опирается рукой на каменную стену у дома.
Я замираю всего в нескольких шагах от него.
— Ты мертв, — просто говорю я.
Старик улыбается, показывая коричневые, пропитанные никотином зубы.
— Еще нет.
Я едва заметно качаю головой, и глухое «нет» пульсирует в горле.
— Тебя похоронили после той провальной облавы в Бронксе.
Он смеется — низким, горьким смешком, почти карканьем.
— В этом и был расчет. Чтобы все поверили. Это была идея Альдо. И, если спросишь меня, гениальная.
Свинцовая тяжесть оседает у меня в животе. Внутренний ребенок отчаянно шепчет — отступи, убегай, спрячься. Но я заставляю его замолчать и позволяю взрослой суровости прорезаться в моем голосе.
— Где ты пропадал?
— Здесь неподалеку. В Нью-Йорке, Филадельфии… и в Вашингтоне.
Мое сердце бьется с яростным стуком.
— Значит, это был ты в «Космосе»?
— Да, сын. Мне нужно было собственными глазами увидеть того, кем ты стал. Мужчину, которому ничего не стоило убить дядю, что когда-то помогал тебя воспитывать.
— Альдо меня не воспитывал. И ты тоже. Я не твой сын.
— А в твоем свидетельстве о рождении написано другое, Лео Джуниор.
Меня мутит, я едва удерживаюсь, чтобы не вывернуться на месте.
— Это не мое имя. Как ты меня нашел?
— Через Бенито, конечно. Ты не единственный, кто все эти годы следил за ним. Я знал, с кем он работает. Это я передал его Ди Санто. И посмотри на него теперь — практически управляет всей их конторой. Когда он заключил союз с каким-то пацаном из Кориони, это привлекло мое внимание. Не потребовалось много копаться, чтобы узнать, кто ты. А когда в Globe появились фотографии тебя и Грейсона, меня могли слышать в знак ликования даже во Флориде.
— Мой успех никак не отражается на тебе, — говорю я, едва сдерживая рык. — Я тебе ничего не должен. Все, чему я научился, я выучил вопреки тебе, а не благодаря.
— Послушай… — Старик делает шаг ко мне, но я не двигаюсь ни на дюйм, только смотрю сверху вниз, как на кусок дерьма, занесенный ветром на мою землю. — Я пришел не для того, чтобы ссориться. Посмотри на меня. Я старею.
Я слышу, как за моей спиной мягко захлопывается дверца машины и по гравию приближаются легкие шаги. Сера встает рядом и вкладывает свою теплую руку в мою.
Взгляд Лео-старшего скользит на нее, и его губы кривятся.
— У тебя теперь есть жена. Красивая девочка из семьи Кастеллано.
Какого хрена? Сколько он на самом деле нарыл обо мне? То, что он знает, кто моя жена, заставляет мою кровь стынуть.
— Веришь или нет, я хочу семью.
Я чуть склоняю голову. Я ослышался.
— Не в смысле еще детей, конечно, — он хрипло усмехается, показывая очередной ряд желтых зубов. — Но за последние годы я понял, что важно. Это не деньги, не власть и не слава.
Не то чтобы ты вообще сумел добиться чего-то из этого, думаю я.
— Это семья. Это увидеть плоды своих трудов — жен, мужей, внуков. Все эти годы я все это упустил, и я знаю, что это моя вина. Я пришел за прощением. Я хочу, чтобы ты простил меня, Андреас, и позволил вернуться в твою жизнь.
Сера стоит рядом, словно поддержка, не произносит ни слова, но крепко держит мою руку. Она доверяет тому, что я сделаю дальше.
— Если ты понял это за последние годы и все это время знал, где Бенито, почему не пришел раньше?
Он пожимает плечами.
— Я думал,
