головы. Он утешал себя тем, что выполнил свой долг — заявил о виновности Нимио на всю страну. «Хищения из казны и коррупция — каждодневная реальность, — сказал он присяжным, — но грабеж беззащитных детей — самое предосудительное воровство; это просто бесчеловечно. На такое способен только… только…» Он не договорил, однако молчавшая публика мысленно закончила фразу: сукин сын.
Вот какими кульминациями завершал свои речи магистрат Начо Кайседо, когда намеревался быть пламенным трибуном или полагал себя таковым, в особенности в тех случаях, когда в зале судебного заседания присутствовала его жена, свидетель и конфидент его триумфов и поражений. Альма Сантакрус сопровождала мужа и в той битве, и ее неприятно, как дурное предзнаменование, поразило высокомерное выражение на лице обвиняемого, покрасневшие глаза Нимио Кадены, чей взгляд на миг встретился с ее взглядом, заставив ее содрогнуться. Отныне ни один из них не забудет другого — никогда.
И вот он снова видит Нимио Кадену, ставшего командующим и похитителем, но командующим чем? командующим кем? В любом случае он вновь его видит: похититель развернулся к нему, его поросшее волосами козлиное лицо расплывается в ледяной улыбке, подрагивающей, как еле слышное блеяние; из-за этой-то козлиной бородки он того не сразу узнал. Они находились в каком-то строении вроде заброшенной фабрики на южной окраине Боготы. Нимио Кадена обратился к нему с вопросом, помнит ли он его.
— Не забыли меня, магистрат? Вы разбили мне жизнь. Или же нет? О да, магистрат. Но видите, какая штука: мир тесен, и теперь я разобью вашу.
«Что ж, сделай это», — подумал магистрат, но не смог сказать это вслух. Он знал, что Нимио тут же его бы прикончил, не в силах вынести такой удар по гордости. Нимио приказал своим людям отойти, чтобы иметь возможность поговорить с магистратом один на один. И только тогда осознал магистрат, с местью какого масштаба он столкнулся. Потому что, начав говорить, Нимио Кадена заплакал. Да, он плакал. Магистрату пришло в голову, что он столкнулся не столько с местью, сколько с болезнью. Он понял это, услышав сказанные сквозь слезы слова Нимио Кадены, совершенно уверенного в том, что он претерпел издевательство над собой, стал жертвой несправедливости. То, как он излагал обстоятельства, как их интерпретировал, без зазрения совести, без капли стыда, привело магистрата в ужас. Другие преступники признавали вину. А этот, по всей видимости, считал себя невинно осужденным.
— По вашей милости моя мать умерла от горя, — услышал магистрат. — Умерла, узнав, что вы, презренный палач, отправили меня гнить в тюрьме. Мамочка не смогла вынести недели бесчестия, павшего на семью, на меня, ее всеми уважаемого сына. Умерла от тоски. Вид сына у позорного столба ее убил, и этого я вам никогда не прощу, это просто невозможно. Поэтому я так и сказал вам, магистрат: вы разбили мне жизнь. С тем, чтобы вы в полной мере осознали, что вам уготовано. Вы уели меня с самой уязвимой стороны — добравшись до матери, то есть затронули самый костяк жизни, и вы знаете, что нет для мужчины худшей обиды. Что скажете? Что вы можете мне на это ответить?
Магистрат ничего не смог ответить.
— Помимо этого греха, сеньор доктор дон Игнасио Кайседо, помимо этого величайшего греха, вы и дальше грешили. Целенаправленно портили жизнь рабочему люду. И не вздумайте этого отрицать, или я прикончу вас сию же секунду.
— Назовите какой-нибудь конкретный случай, — произнес наконец магистрат. — Говорить о вашем деле смысла нет.
— А что скажете о своих сговорах с Цезарем Сантакрусом, вашим племянником?
Магистрат сглотнул: воистину страна неожиданностей.
— У меня нет с ним никаких сговоров. К тому же он племянник не мой, а моей жены.
— Мы знаем, что он сейчас в вашем доме, жрет и пляшет на вашем юбилее, этот боров Цезарь, этот предатель. Но — какой сюрприз! — мы уже вышли по его душу, мы заставим его плясать под нашу дудку, его и всех остальных, понимаете? Праведники заплатят за грешников.
Услышав об этом плане, магистрат ударился в панику — кажется, его сейчас вырвет; говорить он не мог, а Нимио не спускал с него глаз, разглядывал, упивался причиненным страданием.
— Мы и так направлялись на ваш праздник, когда вы оказали нам честь и выехали навстречу, — продолжил он. — Но мы, сеньор, в любом случае прибудем на ваш юбилей, разумеется. Станем последними гостями, последними, кто пришел, и первыми, кто уйдет, если не сказать — единственными.
— Но мои друзья и близкие не имеют к этому никакого отношения, — возмутился магистрат. — Вы с ума сошли, Нимио. И мало того, вы еще и ошибаетесь. У вас нет оснований мстить моей семье. Если вам есть что обсудить с Цезарем Сантакрусом, так найдите его и возьмите. Если у вас есть вопросы ко мне, я в ваших руках. Но семью мою оставьте в покое.
— А что вы сделали с моей мамочкой, козлина? — вопросил Кадена, и из глаз его снова посыпались искры. — Вы оставили ее в покое, не так ли?
В вечном покое Господа нашего.
«Да он и вправду плачет!» — воскликнул про себя магистрат. Никогда еще мужские слезы не вызывали в нем такого ужаса.
— Весьма сожалею о смерти вашей матери, Нимио. Если она умерла, видимо, пришло ее время. Ни вы, ни я тут ни при чем. Мы оба знаем, что я не имею к этому никакого отношения. Давайте поговорим. Мы должны друг друга понять.
— Наконец-то вы говорите как магистрат, — сказал Кадена. — Как председатель Верховного суда.
— Я уже не занимаю эту должность, — с безумной надеждой уточнил магистрат. Может, его именно поэтому и похитили? — Оставил службу несколько лет назад. Теперь я на пенсии. Вы хотели меня о чем-то просить? О содействии? Если в моих силах что-то для вас сделать, я помогу, клянусь. Но семью мою оставьте в покое.
— Разумеется. В чудном покое Господа.
— Я больше не председатель Верховного суда.
Это не имеет никакого значения, — ответил Нимио Кадена. — Месть неотвратима.
Глаза его горели безумием.
— Но кто вы, Нимио? — спросил магистрат. — С кем вы работаете? С кем боретесь? Вы и в самом деле полагаете, что я заслужил смерть? Ведь я вижу что это единственное, чего вы хотите. Положите руку на сердце. Если бы я тогда был на вашем месте, а вам бы пришлось меня судить, разве вы бы меня не приговорили?
Они как будто бы только сейчас перешли к серьезной беседе.
— Я бы взял тогда тот чемодан с деньгами, придурок, — рявкнул ему в ответ
