сцепившись одним пальчиком, а потом, потные и блестящие, отскакивали назад, и снова сходились, и сплетались, и взлетали вверх в переплетении рук и ног. Не зря ж они и познакомились именно на танцах, а насытились друг другом только в постели. Время от времени Цезарь вспоминал об официантах, подзывал к себе одного из них, чтобы принес им выпить, и они пили, а потом продолжали танцевать, и тела их полностью дополняли друг друга, и каждый их шаг, каждое па и каждый разворот давно были затвержены наизусть.
— Чем больше пьешь, тем дольше танцуешь, — сказал супруге на ухо Цезарь. — Жизнь моя, я всего лишь претендую на то, чтобы танцевала ты со мной — неужели так трудно пойти мне в этом навстречу? Я не хочу, чтоб ты опять куда-то пропадала, ты же моя жена, мать моих детей; да как тебе только в голову пришло подняться с этими типами на второй этаж? Что они там делали, Перла, что они делали? Да я просто помираю от ревности, и ты помрешь со мной, любовь моя, я знаю, что я — головорез, животное, но это же ради тебя и ради детей; душа моя Перла, поведай же мне о том, что ты делала с ними там, наверху.
— Ничего. Я поднялась малость поспать, и они ушли.
— Правда? Какие ангелочки!
Перла шутила, порхая перышком, вешаясь на плечи мужу, она что-то шептала ему на ухо, не желая слышать ни о чем, кроме как о танцах и вечеринке, она хотела пойти с ним в постель.
— Да они же боятся тебя, Цезарь, что бы они могли со мной сделать? Ты мне веришь? Какие же они мерзкие, дорогой, просто ужас, не бери в голову, давай лучше отсюда сбежим. Схожу сейчас за детьми, и смоемся потихонечку, не прощаясь.
— А Росита? Как же мы оставим мою бедную мулицу здесь одну? В моем-то доме у нее есть собственные ясли.
— Тогда езжай верхом на Росите впереди нас: поедем обратно в том же порядке, в каком приехали. А я за тобой — с детьми на машине.
Перла смеялась, кружась в танце; голова откинута назад, ноги обвивают колено Цезаря. Она к нему клеилась, прижималась.
— Давай выпьем, — предложила Перла и уже хотела было остановиться, чтобы позвать официанта, но Цезарь вновь ее закрутил. — Не надо так, — запротестовала Перла, — а то голова закружится.
Цезарь прижал ее к себе, перестал крутить, обнюхал ей затылок, что твоя ищейка, и как ни в чем не бывало спросил:
— Как это вышло, что ты умеешь летать, сучка? Как ты только шею себе не сломала, эту прекрасную куриную шейку? — и легонько укусил за ухо.
Она то ли его не слышала, то ли не поняла.
— Второй-то раз он не дал мне упасть, — невпопад ответила она. — Но он здорово танцует, этот лысый уродец.
— Ах вот как, — сказал Цезарь, и глаза его сузились. — Ну-ну.
Он оставил ее ухо в покое и понемногу стал отводить ее в дальний угол сада, где танцующие пары попадались все реже и реже, а разноцветные фонарики уступали поле боя непроницаемой ночной тьме. Теперь они танцевали вблизи больших ворот в задний двор, закрытых на висячий замок, — эту подробность Цезарь оценил с одного взгляда.
— Что ты делаешь? — спросила его Перла. — Ты что, хочешь во двор? Пойдем лучше в кровать; ты что, хочешь, чтобы мы прямо здесь? Наверняка мы кого-нибудь испугаем, тут же дети.
Но Цезарь продолжал обнюхивать ее подмышки; «куколка, — говорил он ей, — я только одну минуточку сисечки тебе пососу, ладно?» — и продолжал уводить ее в самый глухой угол, огибая перевернутый столик, спящего на земле пьяницу, батарею разбросанных бутылок, и завел наконец в напоминавшие дикую сельву заросли папоротников вокруг оранжереи, не переставая при этом танцевать и сжимать ее в объятиях. Но, как будто в насмешку, дверь оранжереи оказалась тоже закрыта на висячий замок. Тогда они, не прекращая танцевать, в полной темноте обогнули стеклянное строение оранжереи, после чего забрались наконец в самый темный угол, где уже невозможно было различить ни цветов, ни кустов; «пойдем же со мной, любовь моя, дорогая Перлита, я по тебе умираю, только парочка поцелуев, маленький такой перепихон».
— Маленький перепихон, — повторила растаявшая Перла и с радостью в сердце поняла, что на этот раз ему и в самом деле удалось ее возбудить, то есть случилось то, чего уже несколько лет у него не получалось или же он просто не пытался. — Я ж вся твоя, не надо меня так третировать, и вот увидишь, мы с тобой вместе еще состаримся, станем старичками, не покидай меня, люби меня, — говорила она ему от всего сердца. — Клянусь тебе, мне очень жаль, если я когда-нибудь тебя обидела, но клянусь тебе и в том, что никогда намеренно ничего плохого не делала.
— А ведь всегда хотелось, разве не так, сучка?
— Мне не нравится это: «сука» и «сучка» вместо Перла и Перлита[29] — сказала Перла. Она была не обижена, а скорее проявляла покорность и готовность ублажить его, чтобы потом пойти спать.
Узкие листья папоротников, точно монструозные пятна, поглотили их, сгущаясь тенями и гроздьями обвисших черных знамен. Там Цезарь засунул одну руку ей под юбку, приподнял ее над землей, а она извивалась в его руках, счастливая, пылая от страсти, но тут он бросил ее, утопил в траве и убедился в том, что их отлично скрывают высокие кусты.
— Холодно, — только и смогла сказать Перла, а больше уже ничего, потому что пальцы Цезаря Сантакруса сомкнулись вокруг ее шеи и стали давить.
«Какая мерзость, — прошептал он сам себе. — Что я сделал тогда, что сделал сейчас, что же я снова сделал? — И вслед за тем: — Придется все как следует продумать. Но что же я сделал тогда? Что я только что сделал? Что я сделал опять? Сука Перла, ты только погляди, как ты меня вывела из себя, до какой степени лишила терпения».
Очень осторожно он попятился, пробираясь сквозь густые кусты. Почти ползком выбирался он из этой сельвы и теперь поднял голову, внимательно осматривая горизонты вечеринки: никто в его сторону не смотрел. Слышались только возгласы и радостный смех. «Завтра моя тетушка Альма упадет в обморок», — прошептал он сам себе, будто смеясь, и змеей пополз в направлении горящих фонариков, а потом остановился, встал на колени, одним прыжком вскочил на ноги и помчался искать грудь Тины Тобон, чтобы выплакаться на ней во второй раз, но теперь
