ему не везло: за последний год он трижды объяснялся в любви, но все три кандидатки рассмеялись ему в лицо и ответили, спасибо, но нет. Максимальные ожидания от вечеринки сводились для него к осуществлению мечты о любви. Благодаря высокому росту выглядел он куда старше своих лет, по каковой причине своим интересом не обходили его и женщины постарше, не только двадцати-, но и тридцати- и даже сорокалетние, которые передавали его друг другу как временного партнера, лишь бы покрасоваться в танце. Однако едва они попадали в орбиту внимания более солидного ухажера, трепетного Риго они тут же покидали, предоставив его горькой доле мечтателя.
И вот, впав в отчаяние, он уже приближался к краешку пропасти самоубийства, когда увидел наконец ее.
Девушка была его ровесницей — неужто это Амалия Пиньерос, самая некрасивая девушка квартала? И что она, собственно, делает в доме у тетушки Альмы?
— Мой папа — бизнес-партнер магистрата, — немедленно сообщила ему Амалия, как только они поздоровались.
Молодые люди уселись за один из установленных в саду столиков, где, чтобы расслышать друг друга, им приходилось кричать. Танцевать ни Риго, ни Амалии не хотелось.
— Я уже на всю жизнь натанцевался, — заявил он. Бледное его лицо поблескивало от пота; он был без пиджака, в одной сорочке, к тому же расстегнутой — ребра Рыцаря печального образа были выставлены напоказ. Амалия оценивающе взглянула на них краешком глаза. Но и Риго обратил внимание на зеленую мини-юбочку, тонкие голые ноги, длинные, цвета пепла косы, очки в черепаховой оправе. И на почти плоскую грудь, подумал он, но — какая разница?
У Амалии тоже еще не случилось ее первого раза — ни на этой вечеринке, ни на какой-то другой. Никто и никогда не приглашал ее танцевать. Но сегодня это было не столь важно; Риго Сантакруса ей вполне хватало: все в ее руках. Они принялись отпускать шуточки, смеяться надо всеми и над каждым в отдельности, из чего и родилось их первоначальное доверие друг к другу. Риго стало казаться абсурдным, что раньше ему случалось думать, будто Амалия — самая некрасивая девочка во всем квартале, — да как же он ничего не замечал? Амалия вполне себе красавица, из-под блузки проглядывают грудки с задорно торчащими сосками, от которых он тащится, к тому же у нее очень заразительный смех, а какая ей свойственна проницательность, как она умеет попадать в самую точку, когда речь идет о насмешках над ближним! Он совершил открытие: его смешит до слез каждый удачный комментарий Амалии Пиньерос по поводу танцующих женщин, официантов, официанток, разноцветных фонариков, цвета вина, формы бокалов, грохота, производимого «Угрюм-бэндом». А когда произошел второй подземный толчок, Амалия Пиньерос ничуть не испугалась; она взяла его за руку и сказала:
— Земля опьянела.
Как будто он и она — двое старинных друзей-приятелей.
Наконец Риго предложил ей потанцевать, но врать она не стала:
— А я не умею: ни разу в жизни не танцевала.
— Да я тебя научу, — сказал ей Риго.
Тогда они встали из-за стола и вошли в самую гущу танцующих. Он вел ее за руку. Его ничуть не смущало, что макушка Амалии оказалась едва выше его пупка — такой она была невеличкой. Зато ей очень нравилось, что Риго похож на великана Гулливера. Она как раз собиралась ему об этом сказать, когда Риго признался:
— В колледже меня зовут Доньей Иголочкой.
— Какое красивое прозвище, — заметила она.
Они так и стояли, взявшись за руки, и не танцевали, только друг на друга глядели. Их вдруг толкнули, и они упали друг к другу в объятия и поцеловались. Это был их первый поцелуй. Судя по всему, этим двоим уже не суждено прекратить целоваться.
— Это куда лучше, чем танцевать, — облизывая свои пухлые губки, сразу же сказала Амалия уже другим голосом, охрипшим от пламени, того самого, что испепеляло Донью Иголочку. И они занялись учебой. Оба ждали этого шанса все пятнадцать лет своей жизни; оба хотели одного и того же, а именно — кинуться с головой в мутные воды своего первого раза. И после целой серии поцелуев и ощупывания, не заботясь больше ни о чем, они думали исключительно об одном: найти в этом доме подходящее местечко, хоть какое-нибудь. Пойти и друг другу отдаться.
Они ушли из сада, поднялись на второй этаж; на балконе были гости, и те предложили им выпить. Другие гости играли в карты. Какой-то пьяный спал сидя, уткнувшись лицом в вазу с фруктами. Другому кто-то разрисовал физиономию губной помадой. Забраться в чью-нибудь спальню они не решились: Риго Сантакрус отлично знал о взрывном характере тетушки Альмы. Спустились в гостиную, наполненную такими же, как они, юнцами. Проверили библиотеку, потом малую гостиную, однако повсюду находили гостей, кое-где — выведенных из строя пьянчуг. Будто весь мир вступил в сговор с целью отказать им в любовном гнездышке. Они то и дело целовались с тем нетерпением, что неотличимо от боли: оба чувствовали, что вот-вот умрут от любви, если сейчас же не обнажатся, вступая в мутные воды своего первого раза.
Так добрались они до гаража, до последнего убежища, которое пришло в голову Риго.
На первый взгляд там никого не было. Из гостиной долетала музыка, «Роллинг Стоунз» — фон для их любви. Единственная горящая лампочка лишь подчеркивала гаражную тьму; стоявший вдоль стены черный семейный «мерседес» казался странным животным, лоснящимся и дремлющим.
— Ну вот, — выдохнул Риго, — здесь тоже полно пьяных.
На месте, предназначенном для грузового «форда» и зиявшем его отсутствием, в нелепо скрюченных позах застыли какие-то тени, словно сгустки материи, останки неслабо погулявших мужчин. Это были тела охранников Батато Армадо и Лисерио Кахи, а также Огнива и Тыквы, кузенов Альмы.
— Не буди их, — сказала Амалия. — Это единственное в мире место, где нас никто не увидит.
— Давай в «мерседес», — предложил Риго. Повернувшись к ней, он снова впился в ее ротик. Дольше терпеть он не мог.
И они протопали по устланному телами полу, будто по болоту с крокодилами. Двери «мерседеса» оказались закрыты на ключ. Прислонились к капоту — что же, придется заниматься этим стоя? — не хотелось бы. В смерче рук и поцелуев парочка постепенно сползла на груду пьяных тел. Эти двое были безмерно счастливы своим первым разом и очень упрямы. Без оглядки, без всякого зазрения совести, едва усевшись на холодный кирпичный пол гаража, они принялись распихивать тела пьяных носками обуви и коленями, немало не опасаясь их разбудить. Ими вдруг овладела неведомая ранее ярость. Особенно Амалией, которая очень
