прав, чтобы другие не нарушали его прав. И тогда как в Европе этот человек не признает даже верховной власти, американец безропотно подчиняется власти самого мелкого из своих чиновников.
Эта истина проявляется даже в самых мелких деталях жизни народов. Во Франции есть мало удовольствий, в которых бы участвовали одни высшие классы общества, бедный принимается почти всюду, куда может войти богатый. Потому он и ведет себя прилично и относится с уважением ко всему тому, чем он пользуется вместе с богатым. В Англии, где богатство пользуется привилегией веселья, как и монополией власти, жалуются на то, что когда бедняку удастся тихонько пробраться в помещение для удовольствий богатых, то ему нравится портить там все, без надобности. Что ж этому удивляться, когда приняты меры, чтобы он не терпел от этого никакого убытка?
Демократическое правление проводит понятие о политических правах в сознание последнего из граждан, подобно тому как разделение имуществ даст всем людям понятие об общем праве собственности. Это в моих глазах составляет одну из главных его заслуг.
Я не утверждаю, что это легкое дело – научить всех людей пользоваться политическими правами, я говорю только, что, когда это возможно, результаты, получаемые от него, велики.
И добавляю, что если в какой-нибудь век должен быть предпринят подобный опыт, то именно в наш.
Разве вы не видите, что религии движутся к упадку, а понятие о божественном праве исчезает? Не замечаете ли вы, что нравы портятся и вместе с ними теряется и моральное понятие о праве?
Не усматриваете ли вы, что со всех сторон верования уступают место рассуждениям, а чувства – расчетам? И если посреди этого всеобщего потрясения вам не удастся связать идею права с личным интересом, который один представляет собой как бы неподвижную точку в человеческом сердце, то что останется у вас для управления миром, кроме страха?
Поэтому, когда мне говорят, что законы слабы, а управляемые беспокойны, что страсти сильны, а добродетель бессильна, и что при подобных условиях не следует думать об увеличении прав демократии, то я отвечаю, что именно вследствие данных причин и надо думать об этом. И я полагаю, что правительства еще более заинтересованы в этом, чем общество, потому что правительства погибают, а общество не может умереть. Впрочем, я не хочу злоупотреблять примером Америки.
В Америке народ получил политические права в такую эпоху, когда ему трудно было сделать из них дурное употребление, потому что граждан было немного и нравы их были просты. Увеличившись в числе, американцы не увеличили, так сказать, прав демократии, а скорее только расширили пространство ее действия.
Нельзя сомневаться в том, что момент предоставления политических прав народу, лишенному их до тех пор, есть момент кризиса, часто необходимого, но всегда опасного.
Ребенок убивает, когда он не знает цены жизни; он отнимает чужую собственность, пока не сознает, что и у него ее могут отнять. Человек из народа в момент предоставления ему политических прав находится по отношению к ним в таком же положении, в каком ребенок находится относительно всей природы, так что к нему в этом случае можно применить знаменитое изречение: homo puer robustus (малый крепкий, но злонравный).
Эта истина открывается в самой Америке. В тех штатах, где граждане раньше всего получили свои права, они лучше всего и умеют ими пользоваться. Нужно постоянно помнить: нет ничего более способного производить чудеса, как искусство быть свободным, но и нет ничего сложнее, как обучение свободе. В ином положении находится деспотизм. Он является часто целителем всех претерпеваемых бедствий, опорой справедливости, защитником угнетенных и основателем порядка. Народы засыпают во временном благополучии, а когда просыпаются, то оказываются несчастными. Свобода, наоборот, возникает обычно в бурю, она с трудом устанавливается посреди гражданских распрей, и ее благодеяния познаются только после долгого ее существования.
Об уважении к закону в Соединенных Штатах
Уважение американцев к закону. Отеческая любовь, которую они к нему испытывают. Личная заинтересованность каждого в увеличении силы закона
Не всегда практически удобно призывать весь народ к прямому или косвенному участию в составлении законов, но нельзя отрицать, что когда это исполнимо, то закон приобретает от этого большой авторитет. Это народное происхождение, которое порой вредит достоинству и мудрости законов, чрезвычайно увеличивает их могущество.
В выражении воли всего народа есть необыкновенная сила. Когда она проявляется явно, то воображение даже тех, кто хотел бы с ней бороться, оказывается как бы подавленным ею.
Эта истина хорошо известна всем партиям.
Поэтому всюду, где только возможно, они оспаривают правильность счета большинства. Если они не получили его в среде тех, кто вотировал, то считают его за собой в среде тех, кто воздержался от подачи голоса, а если и там большинство ускользает от них, то они снова находят его в среде тех, кто не имел права голосовать.
В Соединенных Штатах, за исключением рабов, прислуги и неимущих, содержимых за счет общин, нет никого, кто бы ни был избирателем и кто бы в силу этого не участвовал косвенно в составлении законов. Значит, тем, кто намерен идти против этих законов, остается сделать одно из двух: или изменить мнение нации, или презреть ее волю.
К этой первой причине нужно присоединить другую, еще более непосредственную и серьезную: в Соединенных Штатах каждый имеет личную выгоду в том, чтобы все повиновались закону, потому что тот, кто теперь не находится в составе большинства, завтра может оказаться в его рядах, так что ему придется требовать для выражения своей воли такого же уважения, какое он оказывает теперь выражению воли законодателя. Поэтому, как бы ни был плох закон, житель Соединенных Штатов подчиняется ему не только как созданию большинства, но и как своему собственному. Он смотрит на него как на договор, в котором состоит участником.
Вследствие этого в Соединенных Штатах мы не видим многочисленной и всегда беспокойной толпы, которая, считая закон своим естественным врагом, смотрит на него лишь со страхом и подозрением. Невозможно, напротив, не заметить, что все классы выказывают большое доверие к законам, управляющим страной, и испытывают к ним нечто вроде отеческой любви.
Я ошибаюсь, говоря «все классы». Поскольку в Америке европейская лестница властей поставлена наоборот, то богатые находятся в положении европейских бедных; они-то часто и опасаются закона. Я говорил уже, что реальное преимущество демократического правления заключается не в том, что оно охраняет интересы всех, как это порой утверждали, но в том, что оно покровительствует интересам наибольшего числа. В Соединенных Штатах, где управляют бедные, богатые
