сопел ветер в саду, наплывала темнота. Было зябко и неуютно.
Антип Никанорович передернул плечами, прошел в хлев, заложил две охапки сена в ясли и по привычке, прежде чем запереть калитку, выглянул на улицу. В темноте разглядел приближающуюся фигуру и решил подождать – кого это в такую непогодь носит? Это был Яков Илин.
– Никанорович? – спросил он. – Не улеглись еще, вот и добре. К вам я.
– С вестью какой или до Ксюши по делу? – насторожился Антип Никанорович, зная, что Яков ездил сегодня в Гомель.
– Весть не весть, а так…
– Ну, проходь, проходь, чего ж мокнем, – пригласил он Якова в хату.
Ксюша с Просей и взаправду вняли воркотне батьки и улеглись спать, погасив лампу в горнице. Только в трехстене горела коптилка.
Яков скинул брезентовый дождевик и умостился у теплой печки, зябко поводя плечами. Антип Никанорович присел напротив и выжидал, пока тот закурит. Он догадывался, что Яков пришел неспроста, что-то проведал о Тимофее, хотел поскорее узнать новость и боялся спросить.
– Погодка… – начал Яков издалека. – Пока по Гомелю пошастал, прозяб до костей. Да… Везде пришлось побывать. Следователя этого, как его, Брунова, видел, – проговорил он с какой-то неохотой и умолк, отплевываясь от попавшего в рот табака.
Он так долго это проделывал, что Антип Никанорович не выдержал:
– Ну, чего там? Не тяни!
Яков покорябал ногтем мизинца кончик языка, утер ладонью губы и наконец сказал:
– Плохо, Никанорович, вот что!
Антип Никанорович выдохнул удерживаемый в груди воздух и опустил плечи, пальцы рук его, сцепленные на коленях, расслабились и разошлись.
– Маху мы дали, – продолжал Яков. – Надо было сговориться. Я ведь мог знать о Тимофее еще будучи в отряде? Мог. Знай, что так выйдет… Черт! Видно, судить будут.
– Чего ж сговариваться, когда вины за ним никакой? – заволновался Антип Никанорович. – Супротив кого сговариваться-то?
– Клин клином, Никанорович, чего там… Как бы все просто было… А теперь поздно. Этот Брунов хитер, еще в первый приезд разузнал все, взял показания, как они говорят, а потом только объяснил, что к чему.
– Погодь, ты мне не ответил, супротив кого сговариваться? Выходит, там чужие позасели, ежели брехать приходится?
– Ай, Никанорович! «Супротив кого, супротив кого…» В настоящем случае – против обстоятельств!
– Да-а… Я давно уразумел, што без суда тут не обернется. Вот ты говоришь, обстоятельства виной тому, а я скажу: люди! Это што ж то творится, Яков? Неужто управы на следователей энтих нету? Один арестовал невинного человека, и нихто не может его вызволить. Или не хочут вызволять? Я так смекаю: на обстоятельства всего не свалишь, тут – контра, вот што!
– Ну, Никанорович, загнули вы! – удивился Яков. – Брунов, по всему видно, старается разобраться по справедливости, да все оборачивается против Тимофея. А тут еще эта генеральша подлила масла в огонь. Вот стервоза, мужем козыряет! Одно к одному. – Он беспомощно развел руками и умолк.
– Чего он старается, Брунов этот! – осерчал Антип Никанорович. – Он же возвел поклеп на Тимофея, закрутил дело. В войну, видать, по тылам ошивался, а теперь виноватых шукает, старается, как и эта вертихвостка. Тьфу, падла!
– Он тут ни при чем. Оклеветали Тимофея, донесли…
– Хто? – Антип Никанорович вскочил и уставился на Якова. – Хто, ежели не он?
Яков затянулся папироской, кинул в печку окурок, почесал затылок, повел бровью и выдохнул:
– Захар!
– Захар… – прошептал Антип Никанорович и опустился на табуретку. – Захар, а Яков? Ловко, ничего не скажешь. Лей грязь в соседский двор – свой чистым останется. А я догадывался, слышь, догадывался, да не мог поверить. – И, не в силах больше удержать подкатившую к самому горлу злость, прохрипел: – В гроб вгоню, гада!
– Ну вот, не хотел говорить, – вздохнул Яков, – черти за язык дернули.
– Это чего ж не хотел?
– А того и не хотел. Вам не легче, а в деревне лишняя вражда.
– А ты в мире хочешь с этим падлой жить? Нет, Яков, легче. Теперь я знаю своего ворога, знаю, кого за глотку брать!
– Голыми руками его не возьмешь, Никанорович. Проверяли, уцепиться не за что. В чистенькие, сволочь, попал! Ведь вот в чем загвоздка: все знают Захарову «партизанщину», а подтвердить никто не может. Никто не видел, никто за руку не поймал. И о Тимофее все знают, что он работал на отряд, передавал сведения, которые удавалось раздобыть в комендатуре, через его руки проходили партизанские листовки, через него держалась связь отряда с деревней. Все знают обо всем, все, от мала до велика, а конкретно подтвердить никто не может. Спроси любого, ответит: «Да, знаю, Тимофей работал на отряд». – «А откуда знаешь?» – «Да как же не знать, ведь все знают!» Замкнутый круг какой-то.
– Выходит, все, Яков, будем глядеть, как над Тимофеем измываются? – спросил Антип Никанорович с кривой усмешкой.
– Но что я могу? – Яков вскочил, пробежался по трехстену и закурил новую папиросу. – Мне уже намекнули, чтобы не совался в чужие дела! Понимаете, чем это пахнет? У меня трое в хате… – Он торкнул горящий конец папиросы прямо в губы, выругался и кинулся к ведру с водой.
– Я не укоряю тебя, Яков. Чего ж укорять-то, каждый жить хочет. Ничего, сам сдюжу. Найду концы.
Поговорили еще немного, и Яков ушел домой, а Антип Никанорович остался один на один со своими неспокойными думками и тишиной наступившей ночи. К бессоннице он уже привык, как привыкают к застарелой болезни.
* * *
Назавтра Антип Никанорович поднялся позднее обычного и с болью в голове. Прося уже возилась у печки, Ксюша замешивала поросенку в треноге. Еще не рассвело, и в хате горела керосинка.
Он потоптался в трехстене, вышел на улицу, вернулся, но боль не проходила. Поставил примочку из огуречного рассола и присел на лежанку.
– Ай захворал, батя? – спросила Ксюша.
– От печки, видать. Учадел.
О вчерашнем разговоре с Яковом Антип Никанорович решил умолчать – только слезы лишние.
Пока семейство Антипа Никаноровича завтракало и расходилось по своим делам, он все время чувствовал какое-то нетерпение, что-то надо было ему сделать срочное. Наконец понял: должен увидеть Захара, должен поглядеть в глаза своему кровному врагу и сказать… Что сказать? Этого он еще не знал. Какими словами выразить Захарову подлость?
Захар был дома, но пойти к нему Антип Никанорович не мог, остался караулить во дворе. Через плетень сада хорошо виделась новая Захарова хата, без крыльца, без пристроек, еще не обжитая и не отделанная ни снаружи, ни внутри. Кругом по неогороженному двору бесхозяйственно была разбросана щепа, доски, обрезки бревен и всякий строительный мусор, под окном
