– куча битого кирпича и желтый речной песок. Недели две назад вселился Захар и загулял, оставив незаконченную работу до весны. Есть крыша над головой – и ладно.
Вскоре в дверях появился Захар, поставил два порожних ведра на землю и подался за угол хаты. Антип Никанорович кинулся к себе в сенцы, схватил подвернувшийся под руку подойник, выплеснул воду в пустое корыто у плетня и заторопился к колодцу. Захар уже поднимал тяжелую дубовую бадейку, перехватывая волосатыми руками отполированный до блеска шест.
Захар вытянул бадейку, перелил воду в ведро, покосился на Антипа Никаноровича и отвернулся, берясь за шест.
– Што глаза-то ховаешь? – не выдержал Антип Никанорович.
– А чего мне ховать? – ухмыльнулся Захар.
– Чистый, значит, отмылся от грязи?
– От какой это?
– А от той, што Тимофея обляпал.
На мгновение метнувшиеся по сторонам глаза Захара спрятались под веками, но тут же опять стали спокойными и самоуверенными.
– К чистому грязь не пристанет, – сказал он. – А таиться я ни от кого не собираюсь. – И добавил грубо: – Все!
Он наполнил ведра и собрался уходить. В груди у Антипа Никаноровича зашлось, и пальцы помимо воли сжались в кулаки, но показывать перед Захаром свою злость он не хотел.
– Нет, не все, – сказал как можно спокойнее. – Завтра ж поедешь в Гомель и скажешь кому положено, што возвел поклеп на Тимофея. Горячку спорол, скажешь, может, и простят.
Захар сложил руки на груди и нагло уставился на Антипа Никаноровича.
– Ну а ежели не поеду?
– Ежели не поедешь – не жить тебе.
– Постарел, Никанорович, постарел, – издевался Захар с самодовольной улыбкой. – Бачь, и руки трусятся, и с одним подойником по воду пришел…
– Другой раз повторять не буду, – прохрипел Антип Никанорович, еле сдерживаясь, чтобы не взорваться. – Засудят Тимофея, тебя, суку, спалю вместе с хатой!
Улыбка с лица Захара стаяла, видать, понял, что Антип Никанорович не шутки шутит, терять ему нечего, может и взять грех на душу.
– Пуганый, – процедил он сквозь зубы, подхватил ведра и зашагал прочь от колодца.
Антип Никанорович поглядел на широкую Захарову спину, засопел тяжело и направился к своему двору, размахивая пустым подойником.
16
Сентябрь стоял сухим, а в октябре зарядили дожди, задули холодные ветры, срывая последнюю листву с деревьев. Проселочные дороги вконец развезло, даже надежный «козлик» Брунова буксовал чуть ли не на каждом километре. Работа следователя заставляла его часто ездить по районам, он хорошо знал бездорожье Гомельщины и не любил в распутицу выбираться из города. Но ездить приходилось, и каждая такая поездка расшатывала его душевное равновесие, изматывала нервы, отнимала последние силы. Нужен был отдых, но одно дело сменялось другим, и конца тому не предвиделось. В октябре выпала возможность взять отпуск недельки на две, и опять он не смог даже заикнуться об отдыхе – удерживало дело Лапицкого.
По этому делу и ездил Брунов на прошлой неделе в Метелицу, уже не в первый раз, без всякой надежды узнать что-то новое, единственно – успокоить свою совесть. Как он и предполагал, поездка ничего не дала: кто-то что-то слышал, кто-то о чем-то догадывался, все удивлялись неожиданному аресту Лапицкого, но никто не мог сказать ничего существенного. Попутно проверил Захара Довбню и опять, кроме неопределенных слухов, ничего не узнал, а налицо было следующее: Довбня прошел с боями от Белоруссии до Берлина, имеет ряд наград, военкомат охарактеризовал его с лучшей стороны. В военкомате же Брунов узнал о том немаловажном факте, что Савелий, на которого ссылался Лапицкий как на одного из погибших свидетелей, во время оккупации, до ухода в партизанский отряд, был дома. Оказывается, не такая уж святая эта семейка Лапицких, какой представлялась на первый взгляд. Опрос детей мало чего дал, только одиннадцатилетний Саша Поливанов, хитрый и разболтанный мальчик, со взрослой озлобленностью сказал про своего бывшего директора детдома: «Якшался с немцами! За ручку здоровался…» Такие показания были, конечно, несерьезны, и принимать их не следовало, но все же и они находились в серой картонной папке, на которой стояло: «Дело Лапицкого».
Брунов в который раз пересматривал содержимое знакомой папки, проверял все «за» и «против». Время не терпело, пора было подводить итог. Получалось: «против» – все в этой папке, «за» – ничего, если не считать его следовательской интуиции.
За окном шелестел дождь, молодой тополек покачивал своими голыми ветвями, медленно ползли рваные тучи. В кабинете было сумрачно, накурено и тихо.
Брунову не хотелось передавать дело в суд: а вдруг еще что-нибудь прояснится? Но надежды на это были малые, а обстоятельства поторапливали. Ему уже дважды звонили «сверху», тактично интересовались «странным делом Лапицкого». Два звонка по одному и тому же делу – уже много. Чувствовалась в этом рука капитана Малинина.
«Прислали работничка на мою голову», – подумал Брунов.
Минут через пять легкий на помине Малинин появился в кабинете. Он собирался в район и зашел предупредить об отъезде.
Заглянув мельком в папку на столе, он с притворным вздохом заметил:
– Все Лапицкий…
– Все он, все он, – ответил Брунов.
– Звонили вчера… оттуда. – Малинин вскинул кверху брови. – Вас, кажется, не было в то время. Интересуются…
Брунов взглянул на капитана и с неприязнью подумал: «Значит, мне уже не звонят – прямо ему. Хорошенькое дело! А следователь из тебя никудышный, капитан. Весь день я просидел в кабинете».
– Вот хочу еще раз пересмотреть.
– Да что он вам, это Лапицкий, Павел Николаевич? – не то спросил, не то удивился Малинин и улыбнулся тонкими бледными губами.
Сказано это было как бы вскользь, но Брунов почувствовал откровенный намек, даже – вызов себе.
«Не сработаюсь я с тобой, капитан, не сработаюсь, – подумал Брунов, и тут же в голове мелькнуло: – Или он со мной не сработается? Ведь может и такое случиться».
– Разрешите идти? – спросил Малинин официально.
Брунов отпустил капитана и задумался. С делом Лапицкого надо кончать, это ясно как день. Или подождать все-таки? Но чем обосновываться, своей интуицией? Это несерьезно. Неужели его упорство, с каким искал оправдания Лапицкому, выеденного яйца не стоит? Видимо, так оно и есть. Не похож Лапицкий на предателя? А кто из предателей похож на предателей? «Стареешь, майор, стареешь… Да нет, я просто устал».
Брунов поглядел на моросящий дождь за окном, послушал отдаленный перестук пишущей машинки, пригасил папиросу, закрыл серую папку и нервно прихлопнул ее сверху растопыренной пятерней.
17
Стычка с дедом Антипом у колодца не на шутку озадачила Захара. Он знал, что этот старик слов на ветер не бросает – и вправду
