всему, не собирался удерживать Захара в Метелице, хотя мужики колхозу нужны были позарез.
А пока что он принимал как должное заботы Капитолины.
* * *
Пробивалась из земли трава, набухали почки деревьев, ночи стали теплыми и короткими. А за короткую ночь многого не сделаешь.
Захар торопился. Надо было успеть обернуться до рассвета: увести в лес кабанчика, заколоть, выпотрошить, тушу перенести в другое место, чтобы ею не поживились волки, спрятать понадежней и только завтра вечером освежевать и переправить с Капитолиной в Гомель.
В Метелице Захар никогда не воровал, крепко помня волчью повадку не охотиться в своем урочище, а на этот раз не выдержал, соблазнился легкой возможностью увести трехпудового кабанчика, которого он приглядел во дворе колхозного сторожа деда Евдокима. Вспомнилась старая вражда между их семействами, всплыла из глубины души забытая злость к Евдокиму, который раскулачивал Захарова батьку. Но все это вспомнилось только сейчас, когда Захар уже пробирался задами дворов к построенной колхозом для Евдокима маленькой хибарке с таким же маленьким хлевом на краю Метелицы. А причина была одна: удобный случай. Дед по ночам сторожил колхозные амбары. Как тут Захару удержаться!
Добраться до места можно было в обход деревни и напрямик, через улицу. Метелица уже спала, и Захар решил не терять времени попусту – двинул напрямик. Уже у самого дома Евдокима чуть было не столкнулся с возвращающейся с луга парочкой, метнулся в сторону и припал к шершавой коре старой вербы. Парочка торопливо прошла своей дорогой. В темноте Захар не разглядел полуночников, да и приглядываться не было возможности – прятался за толстой вербой, опасаясь высунуться.
«Заметили? – мелькнуло у Захара в голове. – Темень, поди заметь. Да и недосуг им приглядываться. – И уже со злостью подумал: – Шляются тут по ночам! И куда их батьки глядят? Распустили девок, от горшка три вершка, а туда ж…»
Он постоял минут пять в нерешительности и двинулся к двору деда Евдокима, уверенный, что его не заметили, иначе бы отказался от дела без малейших раздумий.
На мгновение у него шевельнулось сомнение и пропало чувство уверенности в себе. Может, все-таки вернуться, не трогать своих сельчан? Своих… Сегодня свои – завтра чужие. Эти свои волками косятся на Захара, эти свои упекли его батьку в Сибирь! Не Евдоким ли из кожи лез, обвиняя его батьку в поджоге, не Евдоким ли участвовал в раскулачивании? Он, Евдоким, и этот хромоногий учитель, родственничек липовый, и Маковский, и тот же Яков Илин. Будь Захарова воля, он бы таким «своим» глотки перегрыз.
Он сплюнул в сердцах и скользнул к хлеву. Ощупал тяжелый висячий замок, подсунул под клямку ломик и потянул на себя, определяя, насквозь вбит пробой или нет? Пробой подался, скрипнув при этом, как журавль колодезный. Значит, надо срывать одним махом. Захар обмотал мешковиной ломик, замок вместе с клямкой, сильным рывком выхватил пробой из лесины и притих, переводя дыхание. Выждав минуту-другую и не заметив ничего подозрительного, он просунулся в хлев и закрыл за собой дверь.
В хлеве было душно. Услышав человека, приглушенно и доверчиво захрюкал кабанчик, зашевелились кролики в клетках. Все так знакомо, привычно и обыденно. Захар успокоился и почувствовал пошатнувшуюся было уверенность в себе. Перегнулся в закуток, ласково почесал кабанчика за ухом, скинул крючок, чтобы распахнуть дверцу, но остановился. А не прихватить ли пару кролей? Такая мысль понравилась Захару, и он шагнул в другой угол хлева, как слепой, протянув вперед руки, чтобы не расшибить лоб. Долго возился, на ощупь отыскивая задвижку, но, так и не найдя, сорвал крышку с клетки и запустил туда руку. Кроли шарахнулись по сторонам, ускользая из-под пальцев, как рыба в садке, несколько раз больно царапнули руку, пока он ухватил одного из них за уши.
Когда он опустил в мешок третьего кроля, то услышал, что кабанчик выбрался из своего закутка, оставленного не запертым, и возится у дверей, пытаясь выбежать во двор. Захар оставил мешок с барахтающимися кроликами и кинулся к двери. Кабанчик взвизгнул и отскочил в сторону. Обругав себя последними словами, Захар принялся ловить кабанчика, прицокивая языком и определяя на слух, где тот притаился. В это время кроли выбежали из мешка. Кабанчик завизжал, видно наткнувшись на одного из них, и заметался из угла в угол. Надо было притихнуть на время, дать кабанчику успокоиться, но эти кроли словно ошалели – носились по хлеву то ли с перепугу, то ли почуяли волю после долгого сидения в клетке, но унять их не было никакой возможности. Гоняться за кабанчиком нельзя – поднимет шум – и выжидать не было времени.
Захар уже готов был уйти ни с чем, но самолюбие взяло верх над рассудком. Какого черта уходить? Время еще есть, опасности никакой, что-нибудь придумает. Пожадничал, соблазнился этими несчастными кролями, теперь жди, когда они утихомирятся. Он присел у дверей и стал прислушиваться к тревожному хрюканью кабанчика.
«Чертовы кроли! – злился Захар. – Верно говорил Сенька: вора губит жадность, сомнение и самоуверенность. И безмерная смелость – гибель, и трусость – гибель, нужны спокойствие и трезвый расчет. Вот тебе и расчет, на облезлые шкурки позарился. Теперь гоняйся… А если выпустить?» Он обрадовался такой мысли и слегка приоткрыл дверь.
Кроли заметили выход и один за другим юркнули во двор. Захар свернул мешок, подобрал ломик, вытянул из-за пояса щипцы и зацокал языком, подзывая кабанчика. Перепуганный кабанчик не подходил.
«Ничего, на улицу захочешь выйти. Тут я тебя, на выходе, и приглажу», – решил Захар и попятился из хлева.
– Стой, бандюга!
Словно кнутом, стегнул Захара этот хриплый окрик. От неожиданности он оцепенел на секунду, но в следующее мгновение рванул настежь дверь хлева, выбив ею из рук деда Евдокима старенькое ружье, и кинулся к огородам.
– Никак, Захар… – услышал он вдогонку растерянный дедов голос.
«Признал! – подумал Захар панически и остановился у плетня, чувствуя, как руки и ноги его расслабились, стали вялыми, непослушными. – Чего ж теперь бежать? Признал, старая развалина!» Он скрипнул зубами с досады и подался обратно к хлеву.
Дед Евдоким уже оправился от удара и стоял посередине двора, держа на взводе ружье.
– Што ж ты, гадина, делаешь! – сказал дед с укором. – Што ж ты делаешь-то!
– Не шуми, Тихонович, – заговорил Захар заискивающим голосом, в то же время соображая, заряжено ружье или нет. – Бес попутал, прости Христа ради!
– Стой! – насторожился дед. – Пальну!
Захар остановился. «Старый пес, зарядил-таки».
– Да я так, я ничего… Послухай, Тихонович, проси сколько хочешь. Какой тебе резон садить меня? До смерти
