Топорков, сам ощупью, порой интуитивно, но пытливо постигавший метод художественников, тоже будет моим помощником. Я не сомневался в этом, потому что верное и интересное решение роли — забота всех создателей спектакля. Я понимал, что меня надо еще водить за руку, как слепого, но на одной из репетиций я понял общее и главное: только тогда, когда я упорно, шаг за шагом, в деталях постигну природу действия Плюшкина, только тогда, когда я начну теоретически, пока еще без текста постигать, что скупость подчеркивается безмерным размахом и расточительством Плюшкина; только тогда, когда я начну оценивать и точно читать в глазах моего собеседника Чичикова его мысли; только тогда, когда я сумею очень точно уловить, раньше чем услышать, его ответ на мои, Плюшкина, вопросы,— только тогда я вплотную подойду к истинной сущности моего героя.
Итак, я начинал постигать человеческую сущность. Да полноте, человеческая сущность — у Плюшкина! Именно! Как художник, которому предстоит нарисовать определенную картину жизни, я не могу не видеть в нем человеческого. Без этого исполнение образа Плюшкина будет простейшей арифметической задачей. А театр — это высшая математика в анализе человеческой души.
Представьте себе, у Плюшкина порой прорывается безграничная щедрость. Ну как же: дочь прислала кулич к празднику, а он угощает им Чичикова, которого и видит-то впервые. Именно такие порывы и дают мне возможность показать его широту, его расточительность.
Точно так же, говоря о «самом председателе», он может засветиться радостным воспоминанием, на мгновение умилиться растроганно, до слез: «по заборам вместе лазали». Видите, и Плюшкину свойственно грустить о друзьях, пусть хоть они и «перемерли и раззнакомились». Человеческая жизнь, как бархатный халат: где-то вытерлось, а что-то еще поблескивает в памяти.
Но мне надо показать этот плюшкинскнй парадокс правдиво, так, чтобы щедрость еще больше подчеркнула скупость, а растроганность — черствость. Поэтому, говоря о куличе, я должен увидеть своим внутренним взором и дочь, которая «собирает» мне этот кулич, и то место, где его надо поскрести от плесени, и мух, которых я буду вылавливать из ликерчика. Подумать только: Плюшкин — гостя потчует! Я должен буду увидеть забор и себя на нем и председателя озорным мальчишкой. Эти картины наполнят мои слова конкретностью. А отсюда родится и правда.
Но доходит ли эта, говоря языком современным, информация до зрителя? Это очень важно знать. Очень важно было для меня и то, что это доходило даже до зарубежного зрителя, для которого Плюшкин совсем не то, что для русского сердца. В Англии Гоголя сравнивали с Диккенсом. И гротесковость скупости и душевные человеческие струны в моем Плюшкине были английским зрителем восприняты.
Это был мой первый сложный образ в Художественном театре. Я играл Плюшкина после Леонидова (!), при жизни Станиславского и Немировича-Данченко — судите сами, какое это испытание.
В этой роли я уже по-хозяйски распоряжался своим вниманием и умел настраивать его по мере надобности.
Я начал постигать сущность новых для меня актерских приемов. Играю характерную роль, но не изображаю, как раньше, а погружаюсь в душу Плюшкина. Играю не просто вообще жадного старика, а именно Плюшкина. Стараюсь понять сам и показать зрителю противоречивость жизни этого человеческого духа.
Есть у актеров в ролях кормящие, питательные вещи, нечто вроде витаминов. Иногда даже трудно объяснить конкретно, что они дают. Их может не заметить зритель. Но актеру они необходимы, они его питают. От цвета галстука вдруг заиграет фантазия. Положение кармана на брюках диктует определенную посадку фигуры. Низкий карман — и другой сгиб ноги и положение тела.
Вот, например, в одной из моих последних ролей одной детали в костюме зрители не видят, а если и замечают, то с жалостью смотрят на меня — какая у меня подагра! А это не у меня подагра, а у моего героя — в туфли подложены толщинки, имитирующие подагрические косточки. Эти толщинки я сделал для себя — где-то у него должна заныть нога, и я поставлю ее так, чтобы она отошла. Это даст мне что-то неуловимое, но такое необходимое для ощущения образа.
Вот и у Плюшкина — мне так мила сзади, пониже спины заплата на женином халате. Эта заплата кормит мое воображение. Мне кажется, что благодаря ей я смогу показать, какой он бережливый, аккуратный. Вот ведь и халат веревочкой подвязал, чтобы не волочился по земле.
И еще мне приятно, что халат этот от воротника сборчатый. Я совру, если точно определю, что это мне дает. Но есть в этом какая-то питательная жилка. Как пробор у фата: ведь его не демонстрируют специально, но он дает что-то для ощущения фатовства и зрителю и актеру.
В роли генерала Печенегова во «Врагах» мне пришлось прибегать к толщинке. Но здесь это было уже совсем не то, что в роли Кивы, о которой я рассказывал в коршевский период. И толщинки и шея превратились в часть тела генерала Печенегова. Я ощущал их выросшими на мне, а не приклеенными.
— Неужели вам не скучно всегда играть одно и то же, особенно в маленьких ролях? — спрашивают меня иногда знакомые не актеры.
Не скучно, ей-богу, не скучно, потому что я не играю эти роли по жестким канонам. У меня есть канва и узор рисунка, а цвета я каждый раз подбираю разные.
И чтобы быть понятным каждому, я лучше спрошу сам:
— А вам не скучно каждый раз встречать Новый год? Ведь ритуал один и тот же, и бокалы поднимаются всегда в одно и то же время, и со стандартными тостами, и компании примерно одинаковы. Не скучно? Вот так и мне.
Живые люди со своими живыми заботами вносят разнообразие в любое дело. На Новый год — гости. А у актера — партнеры.
«Царь Федор Иоаннович»
Театр возобновляет «Царя Федора Иоанновича» A. К. Толстого. Здесь много ролей. На этих ролях выпестовывались подлинные художественники. Княжеские династии воплощали десятки блестящих артистов. Сам Иван Михайлович Москвин — пронесший высшую правду театра через образ царя Федора. Сияние этого образа озаряло сцену Художественного театра. Европа и Америка наслаждались мыслями и музыкой чудесных русских распевных, белых стихов. Иван Михайлович жил в образе Федора от младости до старости. Пронес бережно, любовно согревая его своим большим артистическим сердцем.
И вот теперь поймите, мои дорогие, что должен испытать артист, который находит свое имя в списке действующих лиц. Князь Василий Иванович Шуйский — Б. Я. Петкер. А вот целая плеяда предшественников: B. Э. Мейерхольд, Н. П. Хмелев, Г.
