Роман с дамой из порядочного круга процедура длинная. Во-первых, нужна ночь, во-вторых, вы едете в Эрмитаж, в-третьих, вам говорят, что свободных номеров нет, и вы едете искать другое пристанище, в-четвертых, в номере ваша дама падает духом, дрожит и восклицает: «Ах, боже мой, что я делаю?! Нет! Нет!», добрый час идет на раздевание и снова, в-пятых, дама ваша на обратном пути имеет такое выражение, как будто вы ее изнасиловали, и все время бормочет: «Нет, никогда себе этого не прощу!» Все это не похоже на «хлоп — и готово!»
Конечно, бывают случаи, когда человек грешит, точно стреляет: «пиф! паф!» и готово, — но все эти случаи не так часты, чтобы о них стоило говорить.
Киевское «дно» глазами Куприна
«Умный, даровитый, себе на уме», — такую характеристику Куприна дает в своем дневнике Корней Чуковский. Некоторое актерство, проживание чужих судеб он положил в основу своего творческого метода.
«Я толкался всюду и везде искал жизнь, чем она пахнет. Среди грузчиков в одесском порту, воров, фокусников и уличных музыкантов встречались люди с самыми неожиданными биографиями — фантазеры и мечтатели с широкой и нежной душой».
Творческие устремления Куприна сродни чеховским. В одном из интервью Куприн подчеркнул: «…писатель должен изучать жизнь, не отворачиваясь ни от чего… скверно ли пахнет, грязно ли — иди, наблюдай. Не пристанет, а живых документов не огребешь лопатой». (Из интервью «Петербургской газете», 1905 г., № 203, 4 августа).
Эта особенность купринской концепции жизни, («бесконечная благодарность сердца за радость существования», вера во «всемогущую силу красоты») — счастье ярких, полнокровных эмоций.
Куприна нередко понимали превратно. Писателя называли «певцом плотских побуждений» (а некоторые превратно понимают и теперь). Между тем сам Куприн всюду и всегда проводил глубокую грань между естественной полнотой человеческих переживаний и разными формами их опошления: нездоровым подчинением инстинктам, откровенной унизительной плотоядностью. Художник искал гармонию цельных прекрасных чувств.
Когда «Яма» вышла в свет, то сразу приобрела и своих противников. Книгу и теперь зачитывают до дыр, а где все эти критики? Их помнят разве что специалисты. Прав оказался Куприн, посвятив одно из выстраданных произведений матерям и молодежи и призвав общество открытыми глазами посмотреть на «вопрос».
В толпе среди посетителей борделя Куприн поместил и свой портрет.
«Изредка появлялся в заведении (Анны Марковны. — В. О.) цирковой атлет, производивший в невысоких помещениях странно-громоздкое впечатление, вроде лошади, введенной в комнату, китаец в синей кофте… негр в смокинге из кафешантана.
Эти редкие люди будоражили пресыщенное воображение проститутки, возбуждали их истощенную чувственность и профессиональное любопытство, и все они, почти влюбленные, ходили за иными следом, ревнуя и огрызаясь друг на друга».
Известно, чем заканчивается повесть:
«…Впрочем, и название улицы скоро заменилось другим, дабы загладить и самую память о прежних беспардонных временах.
И все эти Генриетты Лошади, Катьки Толстые, Лельки Хорьки и другие женщины, всегда наивные и глупые, часто трогательные и забавные, в большинстве случаев обманутые и исковерканные, дети, разошлись в большом городе, рассосались в нем. Из них народился новый слой общества — слой гулящих уличных проституток. И об их жизни, такой же жалкой и нелепой, но окрашенной иными интересами и обычаями (т. е. привычками. — В.О.), расскажет когда-нибудь автор этой повести, которую он все-таки посвящает юношеству и матерям».
…Но вот мы перевернули последнюю страницу и закрыли книгу, а явление-то осталось:
«Прекратится ли она [проституция] когда-нибудь? Или она умрет только со смертью всего человечества? Кто мне ответит на это? Когда она прекратится — никто тебе не скажет. Может быть, тогда, когда осуществятся прекрасные утопии социалистов и анархистов, когда земля станет общей и ничьей, когда любовь будет абсолютно свободна и подчинена только своим неограниченным желаниям, а человечество сольется в одну счастливую семью, где пропадет различие между твоим и моим, и наступит рай на земле, и человек опять станет нагим, блаженным и безгрешным. Вот разве тогда…»
Повесть складывалась трудно, и поначалу — без ручки и бумаги, из «вхождения в образ».
«Куприн в Одессе опускается все больше и больше (а пишет все лучше и лучше), дни проводит то в порту, то в самых низких кабачках и пивных, ночует в самых страшных номерах, ничего не читает и ничем не интересуется, кроме портовых рыбаков, цирковых борцов и клоунов…»
В Киеве писатель изучал жизнь ночлежек Подола — тем же методом «погружения»:
«Одно время в Киеве распространился слух, что Куприн перестал писать и жизнь ведет среди подольских босяков, пьет, опускается».
На самом же деле — не было никакого «опущения», а было преднамеренное писательское хождение по кругам Киевского Дантова ада — за материалом для новой книги о киевских трущобах.
В это же само время у Куприна вызревает и другой замысел — повести «Суламифь». В одном из своих интервью писатель говорит:
«…Я прежде всего познакомился через переводчика — «гебраиста» — с древнееврейским текстом «Песни песней» Соломона, а затем много раз перечитывал синодский перевод и славянский текст. Огромную услугу мне оказал Батюшков, предоставивший в мое распоряжение некоторые английские источники по вопросу о толковании этого замечательного памятника. Я очень жалею, что не познакомился с апокрифическими толкованиями…» (Интервью газете «Киевские вести», № 156, 14 июля 1909 г.).
Куприн видел в «Песни песней» поэтическое творение, ведущее к «освобождению любви». В его повести это понятие восходит к силе самоотвержения Соломона и Суламифи и к высшему их единению, и оно намного превосходит известные на земле союзы.
Есенинская тоска
И любовь, не забавное ль дело?
Ты целуешь, а губы как жесть.
С. Есенин. Москва кабацкая
Для Гордона Маквэя, большого поклонника творчества Есенина, 30 лет его изучавшего, смерть поэта стала одним из самых сильных потрясений в жизни. Этот английский исследователь (г. Бристоль) качал в недоумении головой: «Умер великий русский поэт, а все, что осталось — это чемодан иностранных галстуков, вот и все имущество…»
Меж тем богатство Есенин любил — он был разбалован им еще в детстве, в доме своих дедушки и бабушки, зажиточных крестьян.
В свое время были «причесаны» воспоминания Галины Бениславской о нем, и лишь сравнительно недавно купюры в них восстановили. Так, Бениславская писала:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
