— Я скачу в каждой роте на войне, — едва слышно сообщил предводитель. — И я видел твое лицо, я знаю твое имя. Родерик из Шербона. Сын Магнуса.
К горлу подступил комок. Он боялся за Микаэлу, за собственную жизнь.
Что это за демон, который скакал с чудовищами, собранными во время войны? Который преследовал людей на темных, тихих дорогах? Который заставлял злейшего из зверей питаться людьми?
Но предводитель больше не обращался к Родерику, переключив внимание на Микаэлу. Родерик похолодел от страха. Он полез за пазуху и извлек оттуда маленький предмет, золото блестело сквозь его крепко сжатый массивный кулак. Он бросил этот предмет Микаэле, и та поймала его обеими руками. Родерик посмотрел в ее сложенные лодочкой ладони и увидел маленький золотой сундучок, поместившийся в ее ладони.
— Для моей верной Агаты, — нараспев произнес предводитель. — Это плата за ее стойкость и постоянство. Она — единственный подарок твоему отцу, его жена и его жизнь.
Затем рука предводителя вернулась к груди, он снова снял металлическое звено со своей рубашки-кольчуги и держал его так, словно смотрел через него. Оно снова заблестело, как золото, как маленькое солнце, и было теперь гладким и совершенно круглым. Он тоже бросил его Микаэле. Теперь оно было широкой, сверкающей полоской — словно специально изготовленной для пальчика леди.
— Это тебе, дочь моя. — Предводитель улыбнулся. — Надень его и никогда больше не снимай.
— Благодарю, — едва слышно прошептала Микаэла. Затем предводитель вновь обратил свой горящий взгляд на Родерика. Из глубины привязанной к седлу сумки кроваво-красного цвета он извлек темный смятый предмет.
— В твоем гардеробе не хватает одного предмета, солдат, — мягко сказал он и бросил этот предмет Родерику, — Полагаю, ты уже носишь его пару?
Родерик взглянул на мягкий материал у себя в руке — высокий, наделе скорее сапог, чем башмак. Великолепная коричневая кожа, возможно, оленья, изношенная почти до тонкости. Подошва — длинная и широкая, шнурки —.грубые. и толстые. В животе у Родерика все сжалось, когда он понял, что это левый башмак из пары, а второй — у него на правой ноге.
От Родерика не ускользнуло явное неуважение, проявленное этим, во всем остальном мирским, мужчиной. Но осмелится ли он вызвать гнев демона, отказавшись от его подарка?
Предводитель выжидающе сидел на лошади несколько мгновений — словно прочитав мысли Родерика, — затем сказал:
— Надень его, друг, пока я не обиделся.
Родерик подавил то, что еще осталось от его гордости, и позволил Микаэле помочь ему опуститься на влажную землю. Он растянул сапог и натянул его на свой обрубок, зашнуровал длинную изношенную кожу как можно лучше. Пока он возился со шнурками, предводитель оглядывал черный лес и, нахмурившись, прислушивался к чему-то.
— Олдер! — прозвучал его голос, и Родерик вспомнил светящееся белое клыкастое существо-человека, который утащил Харлисс — источник тех ужасных криков. — Олдер, я приказываю тебе! — снова крикнул предводитель, его крики буквально сотрясали землю. Потом, запрокинув голову, он издал дикий, зловещий вой. — Найдите его!
Родерик и Микаэла прижались к земле.
Лошадь предводителя нетерпеливо переступала с ноги на ногу и рычала.
Родерик никогда не слышал, чтобы лошадь рычала подобным образом, и уже никогда не услышит снова.
— Я должен выследить убийцу, — объявил предводитель. — Вставайте. Идите домой. Забудьте. Живите. Вы заслужили свою жизнь и свой мир. Если увидите Олдера, а скорее, белого волка, шляющегося ночью по лесу, заклинаю вас — прячьтесь и молите Бога, чтобы он не учуял вашу кровь.
Микаэла помогла Родерику подняться и повернулась лицом к смутной тени — все, что осталось от дьявольского Охотника. Он знал, что Микаэла не сможет долго выдержать его вес, но попытается сделать все возможное, чтобы поскорее удрать от этого отвратительного создания — и, может быть, от еще более смертоносного Олдера, бродящего по шербонскому лесу где-то у них за спиной.
Родерик поклонился конному гиганту:
— Моя благодарность, друг-воин, за подарок. — Да, это оскорбительный дар, но они оба, он и Микаэла, все еще живы. Одного этого вполне достаточно. Родерик шагнул в сторону Шербона, неловко дернув Микаэлу за плечо, на которое он опирался.
Но она не сдвинулась с места, не отрывая глаз от неземного предводителя.
— Кто вы? — охваченная страхом, спросила Микаэла. — Я должна знать.
Всадник посмотрел на Микаэлу, а его грозный конь встал на дыбы. Из леса позади них донеслись хриплые и визгливые крики и вой сопровождающих его чудовищ, словно они услышали простой и незатейливый вопрос Ми-каэлы и устрашились ответа предводителя.
— Я — Справедливость, — ответил он ей, затем снова взглянул на Родерика, и в глазах его промелькнул огонек понимания их родства. Лихорадка боя, которая хорошо была известна Родерику. — Я — Война и Месть. Я — Вера. — Его глаза обратились к Микаэле. — Я — ваш хранитель.
— Но, — настаивала Микаэла, и Родерику хотелось умолить ее попридержать язык, — как ваше имя?
Родерик хотел попросить ее замолчать, потому что оно было ему известно. Прежде блаженного ржания коня, прежде чем за спиной у всадника раскрылись массивные серые крылья, с ужасающим размахом в двенадцать футов.
— Я — Михаил, — сказал предводитель, чей шепот прозвучал оглушительно сквозь бурную грозу. Затем мощным взмахом своих ангельских крыльев Михаил и его конь взлетели над дорогой в сильном порыве ветра и под проливным дождем, пролетев над Родериком и Микаэлой прочь в лес, унося с собой блеск своего присутствия и свою ужасную силу.
Через мгновение Михаил, его Дикий Охотники сопровождавший их неистовый шторм исчезли. Микаэла упала на грудь Родерика и зарыдала, испытав огромное облегчение.
— Теперь все в порядке, — выговорил Родерик поверх головы Микаэлы, держа ее крепче, чем когда-либо, целуя ее в макушку, приподнимая ее повыше и прижимая к себе, — Все хорошо, любимая. Все кончено, все кончено.
В этот момент Микаэла подняла свое прекрасное лицо, чтобы взглянуть в глаза Родерика, и он вздрогнул, увидев на нем беспокойство и смущение.
— В чем дело? — спросил он.
Она выскользнула из его рук, не сводя с него глаз, и медленно отступила от него на пару шагов.
Родерику казалось, что они долго-долго смотрели друг на друга. Оба боялись заговорить, оглянуться по сторонам. Затем оба опустили глаза.
Родерик твердо стоял на земле — в своем собственном черном сапоге, на другую был надет старый, изношенный сапог из коричневой кожи.
