— Но я вовсе не страдаю кашлем, — слабо отбивался д'Артаньян, однако, видя, что доводы рассудка не помогают, махал на все рукой и залпом выпивал снадобье.
— Знаете, мадам, — говорил он после этого геройского поступка. — Я все-таки нахожу, что жажду лучше утолять выдержанным бургундским.
Тут достойная женщина обычно всплескивала руками и восклицала:
— Ах, как вы похожи на господина Атоса, сударь! Видно, оттого-то вас с ним водой не разольешь.
Поскольку д'Артаньян уже знал, что за этим последует, он сохранял философское спокойствие и был молчалив, как рыба на дне озера в зимнюю пору.
Тогда хозяйка присаживалась на стул у постели выздоравливающего, принимала торжественный вид и говорила:
— Я ведь сдаю эти комнаты господину Атосу уже не первый год, сударь, и могу о себе сказать, что знаю его нрав и привычки.
Убедившись, что д'Артаньян по-прежнему не обнаруживает желания поддерживать беседу, однако и не возражает против такого очевидного заявления, достойная женщина продолжала:
— Господин Атос — ваш друг, сударь. А всякому доброму христианину надлежит заботиться о своих ближних. Вот поэтому-то, сударь, вам надо увещевать его.
— В чем же, мадам?
— Чтобы он не пил так много этого самого бургундского.
Несмотря на свою слабость, д'Артаньян чудом сдерживался, чтобы не расхохотаться.
— Ах, мадам! Боюсь, что не мне убеждать Атоса во вреде винопития, я ведь и сам иногда…
— Вот-вот, сударь. Именно поэтому он вас и послушается!
— Вот так штука! Тогда, мадам, я, признаться, ничего не понимаю. Наверное, это все оттого, что меня ранили в голову.
— Скажите лучше — и в голову тоже, господин д'Артаньян. Однако я-то прекрасно вижу, что голова у вас работает получше, чем у многих здоровых. Так вот, сударь, вам не удастся сбить меня с толку. Я ведь имею самые лучшие намерения. Вам надо предостеречь господина Атоса. Больно смотреть на него — столько он пьет. И делается таким мрачным, что просто страшно становится. Меня-то он все равно не послушает: кто я ему — чужой человек, продолжала хозяйка с тяжелым вздохом. — А вы, сударь, совсем другое дело: вы и сами мушкетер, да еще и начальник над господином Атосом, и бургундское пьете, верно, не хуже господина Атоса. Поэтому, если вы ему намекнете, что не годится пить так много, может быть, он и прислушается. Обидно ведь смотреть, как такой человек, сударь, такой человек — в пьяницу превращается. Вы-то знаете, какой человек господин Атос!
Хозяйка еще долго вздыхала и ахала. Потом она утихала и удалялась готовить ужин, предоставляя д'Артаньяну предаваться размышлениям о только что услышанном наедине с самим собой.
Справедливости ради стоит упомянуть о том, что гасконец обычно засыпал, не дослушав хозяйкиной тирады до конца. Он еще был очень слаб.
Глава тридцать шестая
Рошфор получает задание
Время, как известно, лучший целитель. Постепенно природа взяла свое, и д'Артаньян, сначала начав вставать с постели и прогуливаться по комнате, добрался и до седла, почувствовал себя в нем почти так же уверенно, как и прежде, и пришел к выводу, что ему пора отправляться к армии.
Тем временем неутомимый кардинал, находясь во главе французских войск и укрепляя своим примером волю короля, перешел через Мон-Женевр и разбил пьемонтцев при Сузе.
Выздоровевший Рошфор неотступно следовал за своим господином. Мелкие итальянские княжества видели во французах своих освободителей от испанского ига и радостно приветствовали знамя с лилиями Бурбонов.
Однажды вечером, сидя за походным столом, кардинал диктовал секретарю списки награжденных по армии. Рошфор, выполнявший также обязанности штабного офицера, сидел поодаль, готовя какие-то бумаги.
— …Суб-лейтенанты д'Эр и Левиллэн, капитан артиллерии Тейсье, шевалье Денель, сержанты Гюссон, Лемуан, Мерье и Брар… — диктовал кардинал ровным голосом.
Лицо его иногда искривляла гримаса, свидетельствовавшая о том, что подагра, рано начавшая беспокоить его высокопреосвященство, не покидала его и на итальянской земле.
— Кстати, Рошфор. Говорят, у вас в Париже что-то вышло с этим гасконским дворянином…
Рошфор помедлил с ответом.
— О каком дворянине ваше высокопреосвященство спрашиваете меня? спросил он наконец.
— Я говорю об этом мушкетере… — досадливо морщась, продолжал кардинал, разыгрывая забывчивость.
Рошфор понял, что первый шаг придется сделать ему.
— Самый знаменитый гасконец среди мушкетеров — это их лейтенант, господин д'Артаньян, исключая, конечно, господина де Тревиля.
— Ах да! Спасибо, что напомнили, Рошфор. Это имя совсем вылетело у меня из головы. Поговаривают, что вы снова взялись за старое. Ведь я помирил вас, Рошфор?!
— В лагере под Ла-Рошелью. Я отлично помню это, ваше высокопреосвященство.
— И что же? С тех пор вы ладите?
Рошфор молчал, не зная, что отвечать.
— Что же вы молчите, Рошфор?
— Нельзя сказать, ваше высокопреосвященство, что наши отношения хорошие, они — никакие. Мы избегаем встреч.
— Однако встречались же вы с тех пор?
— Боюсь, что не припомню точно, ваше высокопреосвященство.
— Что за вздор! По крайней мере дважды. Так ведь?
Кавалер молча кивнул.
— Простая логика. Первый раз для того, чтобы повздорить и условиться о месте и времени дуэли, а второй раз для самое дуэли, а следовательно, для того, чтобы нарушить эдикты.
Секретарь постарался незаметно покинуть палату кардинала, но Ришелье остановил его властным жестом.
— …Гвардейцы роты господина Дюалье — шевалье де Юмбер, шевалье Фужерон и суб-лейтенант Бонфийон, — бесстрастно продолжил Ришелье, принудив секретаря снова взяться за перо.
— Отвечайте: так или нет, сударь? — обернулся к Рошфору кардинал.
— Вы прекрасно осведомлены, ваше высокопреосвященство, — мрачно отвечал Рошфор.
— Отлично, сударь. Значит, вы признаете, что вместе с господином д'Артаньяном нарушили указ о запрете дуэлей?
— К несчастью, это так.
— А в итоге?
— Я был ранен в руку, но не слишком серьезно.
— Так, что не отказались бы продолжить снова, чтобы рассчитаться за первую неудачу с лейтенантом мушкетеров?
— Ваше высокопреосвященство вынуждаете меня…
— Ну же, Рошфор?
— Мне приходится свидетельствовать против самого себя. Я дворянин, и наш спор с господином д'Артаньяном не закончен.
— Теперь вы высказались достаточно определенно, Рошфор.
Кардинал склонил голову набок.
— Можете идти, сегодня вы мне больше не понадобитесь, — сказал он секретарю. — И когда же вы… э… нарушили эдикты вместе с господином д'Артаньяном?
