Много думал о Вас, о том, как необходимо помочь Вам устроиться серьезно. Ведь я Вас оставил хорошим, но слишком молодым. И тогда, по крайней мере, помощь и совет Вам нужны были. Мне всегда было неловко перед самим собой за Вас, за то, что предоставил Вас самому себе в таком бесприютном положении. Но мой собственный образ жизни до последнего времени был довольно безобразен.
Пишите, друг, о себе подробно. Сердечный привет.
Обнимаю Вас,
Петр
Одновременно с этим Рутенберг старался успокоить Ракитина и в упоминавшемся выше письме-заявлении в ЦК партии эсеров от 25 марта, где, в частности, говорилось:
<…> На переданный мне протест Р<акити>на против опубликования дела я ответил ему:
a) Если бы русское правительство знало роли и имена остальных участников, оно их арестовало бы или потребовало выдачи, как требовало моей.
Опубликование мной дела в их положении ничего не меняет.
b) Уверен, что ЦК до опубликования примет меры, чтоб находящиеся в России лица оказались в безопасности.
Ответ Рутенберга Ракитина, однако, не удовлетворил, и он решил изложить свою позицию повторно, на сей раз без посредников (его большое письмо Рутенбергу от 4 апреля 1908 г. приводится в Приложении И. 3). Нам неизвестно, ответил ли на него Рутенберг, и если ответил, то что именно. Скорее всего, ответа с его стороны не последовало, поскольку вряд ли можно было прибавить что-либо новое к уже сказанному, но, хотел он того или нет, аргументы Ракитина в какой-то мере на него все же подействовали. Прямой их отзвук слышится и в том, что он пишет в ЦК по поводу безопасности «находящихся в России лиц», и в особенности в ДГ, где прямо упоминаются, с одной стороны, «условия и обязанности конспирации», а с другой – «условия дисциплины партии»:
Заявить публично обо всем я не мог. Во 1-х, по условиям и обязанностям конспирации – к делу ведь причастно много лиц. Во 2-х, по условиям дисциплины партии и, следовательно, ее интересов: я должен был ведь сказать, что ЦК говорит неправду, т. е. дискредитировать партию на радость и пользу оправившейся уже реакции и во вред покачнувшейся уже революции (ДГ: 95).
Ответ на решение комиссии ЦК о несвоевременности печатания рукописи и сделанные по ней замечания, полученные 7 апреля, Рутенберг написал в три дня. 10 апреля 1908 г. он был готов и отправлен (за исключением одного фрагмента, о котором см. прим. 25, приведено в ДГ: 107-08). В нем он констатировал, что его и ЦК позиции в деле Гапона «диаметрально противоположны», но чтобы достигнуть возможного компромисса, он согласен говорить «только об одном данном мне ЦК<омите>том поручении: Р<ачковского> и Г<апона>». Однако, пишет далее Рутенберг,
подчеркивать, как этого хочет комиссия, в моем изложении дела, что никакого другого поручения ЦК мне не давал и даже запрещал, не буду. Ибо это не соответствует тому, что на самом деле происходило между мной и представителем ЦК<омите>та.
Рутенберг давал в этом письме понять, что компромисс, на который он мог бы пойти, чтобы не дискредитировать «в глазах широких масс партию и, следовательно, революцию», имеет на самом деле весьма относительный и ограниченный характер. Он готов, готовя рукопись к печати, вывести за линию огня ЦК как коллективную силу (как «учреждение»), но вовсе не готов жертвовать собой, покрывая его представителей (намекая, естественно на Азефа), введших в заблуждение обе стороны:
Если Центр<альный> К<омите>т не удовлетворится таким решением вопроса и разрешит мне, я изложу дело во всех деталях, так, как оно было. Т. е. изложу рядом то, что было мне поручено представителем Ц<ентрального> К<омите>та, и то, что, как мне стало известно позже, ЦК как учреждение на самом деле поручал.
По существу, единственной приемлемой формой компромисса для Рутенберга была отсрочка публикации записок, для чего в том же письме он просил прислать ему «письменный документ такого приблизительно содержания»:
П.М. Рутенбергу. ЦКПС.-Р. своей дискреционной властью запрещает Вам как члену партии опубликовывать дело Гапона впредь до тех пор, когда по политическим условиям и по общему с Вами согласию такое опубликование будет найдено своевременным25.
Из поиска компромисса, однако, в очередной раз ничего не получилось, да и получиться не могло: тому препятствовал «дух Азефа», который, как пишет Рутенберг, витал над комиссией (Д Г: 108).
Трудно сказать, дошло бы ДГ до печати, не случись разоблачения полицейского агента в обличье главного заправилы и организатора российского революционного террора. Нет необходимости объяснять, что, когда обнаружилось, что Боевой организацией руководил тайный агент охранки, имевший, среди прочего, прямое отношение к убийству Гапона, актуальность рутенберговских показаний неизмеримо возросла. Разоблачение Азефа и ДГ оказались в тесном обюдном контакте, расставляя один в другом недостающие точки над «i».
26 декабря/8 января ЦК передал в главный партийный орган «Знамя труда» текст следующего сообщения (1908. № 14. Декабрь. С. 36):
Центральный Комитет п<артии> с.-р. доводит до сведения партийных товарищей, что инженер Евгений Филиппович Азев, 38 лет (партийн<ные> клички: «Толстый», «Иван Николаевич», «Валентин Кузьмич»), состоявший членом партии с.-р. с самого основания, неоднократно избиравшийся в центральные учреждения партии, состоявший членом БО и ЦК, уличен в сношениях с русской политической полицией и объявляется провокатором. Скрывшись до окончания следствия над ним, Азев, ввиду своих личных качеств, является человеком крайне опасным и вредным для партии. Подробные сведения о провокаторской деятельности Азева и ее разоблачении будут напечатаны в ближайшем времени.
Правда, пытаясь хоть как-то смягчить эффект этого чудовищного события и соблюсти хорошую мину при плохой игре, ЦК старался показать партийную силу и изобразить «половинчатого» Азефа, который хотя и промышлял на провокаторской ниве, но все же организовал покушения на Плеве, великого князя Сергея Александровича, Дурново, готовил теракты против Столыпина и самого государя.
Позднее, когда в 1916 г. вышло 1-е издание книги А.И. Спиридовича «Партия социалистов-революционеров и ее предшественники», находящийся в ту пору не у дел, но продолжавший внимательно следить за борьбой российского политического сыска с революционерами С.В. Зубатов писал автору (7 августа 1916 г.):
Очень мне понравились приведенные Вами данные о «провокации» Азева. С одной стороны, обвинения Центрального Комитета партии, а с другой – разделывание этих фактов «Знаменем Труда» <…>. Вот так противоречие! Тон истых иезуитов, выступающих с лживо-тенденциозными утверждениями перед широкой публикой. Где же тогда «провокаторство» Азева?! Нет, это прелестно, бесподобно, подлежит громкому оглашению… По извещению Центрального Комитета, Азев ставил террористическую работу против Плеве, Вел<икого> Кн<язя> Сергея Александровича, П.Н. Дурново, Столыпина и Государя Императора. Прочитав это, многие члены партии усомнились в ней, началась деморализация. Тогда «Знамя Труда» заявило: «Необходимость актов диктовалось не соображениями Азева или тех, кто стоял за ним, а политическим положением страны; объекты террористической борьбы указывались не Азевым, а партией, в связи с их политической ролью в данный момент; герои, шедшие на акты, шли не ради Азева, а ради революционного дела, которому они служили до конца, стоя в рядах партии. Террор не с Азевом возник, не Азевым начат, не Азевым вдохновлен и не Азеву и его клике разрушить или морально скомпрометировать его»…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
