любви, я пыталась как можно мягче донести до своего мужа, что у нас ничего не получится, что мы очень разные, что, возможно, мы оба перегорели, что я не чувствую себя комфортно в чужой стране, что скучаю по родителям и по своей работе. В общем, несла что-то, всё, что приходило в голову. А он просто молчал. Да, молчал и не пытался меня переубедить. А я чувствовала такую боль. Боль за него. Это был один из самых тяжёлых разговоров в моей жизни. Нанести травму человеку, который её совсем не заслужил.
Уже в номере гостиницы он спросил: "А если я перееду в Ташкент?" Я молча покачала головой. Когда вернулась из душа, наши кровати, стоявшие рядом, были раздвинуты где-то на пол метра. И это уже был его ответ.
Всё было решено. Он даже проводил меня в аэропорт, как провожают доброго друга. Пожелал всего хорошего в жизни. В конце сообщил, что в мае его маме исполняется 50 лет, должны приехать гости – у них большая родня по всей стране. Что я могла сказать…? Чувствовала себя ужасно. Но если бы я осталась, было бы намного хуже. Эту ложь надо было бы тащить по жизни.
Я не отправляла никаких телеграмм родителям. Добралась домой на такси. Сама не знаю, зачем взяла ключи от своей квартиры в Болгарию. Наверное, изначально понимала, что так всё и случится, раньше или позже. Из дома позвонила маме, сообщила, что вернулась. Она не удивилась, не задала ни единого вопроса, просто тихонько заплакала.
А дальше? Я вернулась на работу. Да, за спиной шушукались, но и здесь вопросов никто не задавал. Подала на развод. И встала на учёт в женскую консультацию. Всё это заняло около двух недель. А срок был два с лишним месяца.
Мама стала приезжать часто, привозила какие-то соки, молочное с базара – творог, сливки, фрукты и орехи. Я была ей очень благодарна, что она ни разу не заикнулась об аборте. Не задавала вопросов, только закармливала и советовала меньше работать и чаще гулять.
Стефан прилетел в середине мая, на развод. Общались спокойно, коротко и сухо. Я передала его маме на юбилей французские духи и большую шаль, связанную мамой. Взял, не отпирался. Даже поблагодарил.
И жизнь потекла: день за днём, неделя за неделей.
А потом, как-то вечером, позвонил Толя. 31-го мая.
Для него было неожиданностью, что я ответила, для меня – то, что он набрал мой номер. Мы оба молчали и, казалось, слышали стук сердца друг друга. Это потом он мне рассказал, что звонил каждый последний день месяца. И в апреле тоже, когда я уже была в Ташкенте. Просто не застал. А тогда, после этого нашего молчания, коротко бросил:
– Буду завтра. Вечером. После пяти.
И все.
Весь следующий день я не находила себе места. Хорошо, что была бумажная работа, а не переводы. Наверное, первый раз в жизни я чувствовала, что совершенно не могу сосредоточиться. Начальница, заметив мое состояние, отпустила домой. Сама, я даже не просила.
В три я уже была дома, приняла душ, зашторила окна в спальне и прилегла. Не хотелось ничего есть, ни о чём не думалось. Я ощущала себя пустой и лёгкой, словно подвешенной на верёвочке. Я не репетировала нашу встречу, не готовила фразы-шпаргалки, не планировала ему ничего сообщать. По-моему, даже задремала. Просто провалилась куда-то без снов, словно нырнула в прохладную воду. И так же легко вынырнула.
В дверь звонили. Он обычно стучал, а тут звонок. Но я почему-то не спросила привычно "кто там" и даже не посмотрела в глазок. Просто открыла. Потому что точно знала, что это он. Помню, как мы застыли молча – я в квартире, а он на лестничной площадке. А потом он посмотрел мельком на мою талию и совсем незаметно вздёрнул подбородок, глядя мне в глаза. И от этого вопрошающего взгляда нельзя было спрятаться. И солгать было нельзя. Я машинально кивнула в ответ. Мы снова понимали друг друга без слов, как когда-то.
– Я знал, – сказал он, заходя в квартиру. – Я просто знал. И то, что ты вернёшься, тоже знал.
Я была в широком сарафане, в том, штапельном, который я так любила надевать в Бердянске. Кажется, что с того лета прошла вечность, а всего-то неполный год. Что он мог увидеть, я не поняла. Наверное, просто почувствовал. Он обнял меня, как тогда, когда приехал ко мне под утро 1-го января. А я почувствовала, что вот он, пазл, который сложился так просто и естественно, только нас было уже не двое, а трое.
Он стал приходить часто, очень часто, почти каждый вечер после работы. Приносил что-то вкусненькое. Иногда мы ужинали, иногда просто ели арбуз с лепёшкой, а потом он шёл в душ – лето было очень жаркое. Хотя, когда было прохладное лето в Ташкенте?
В середине августа я ушла в декрет, и он стал заскакивать иногда днём, правда, ненадолго.
А потом случилось то, что должно было случиться уже давно, да как-то Бог миловал – они пересеклись с моей мамой. Нет, не дома, а возле подъезда – он выходил, а мама только приехала ко мне, нагруженная всякой всячиной. Она молча расставляла баночки в холодильнике: творог, сметана, корейские салаты – мои любимые – морковный и капустный. Всё это без единого слова. А потом подняла на меня глаза:
– Как же ты смогла, Светлана? – она назвала меня полным именем, записанном в паспорте. – Как? Он женатый человек, с ребенком. А Жанна, – её голос срывался. – Как же Жанна?
– Я люблю его, мама. А он меня. Вот и всё, – я понимала, как смешно и неубедительно звучат мои слова, но, тем не менее, повторила с каким-то отчаянным упрямством:
– Вот и всё.
Меня тогда не волновало ничьё мнение, даже мнение моей мамы ничего не могло изменить. И уж меньше всего я думала о том, " что скажут люди".
Я жалела тебя, понимая, что ты вышла замуж совершенно не за того человека. За человека, который не станет тебе родным и близким даже после 40 лет совместной жизни. И, по иронии судьбы, этот же самый человек сумел стать таким родным, близким и единственным для меня. И все мои попытки прервать эти отношения, включая это безумное замужество, этот побег за границу… Всё это не привело ни к чему. И я перестала сопротивляться.
Меня не интересовало, что происходит там, в вашей красивой отремонтированной квартире с тремя импортными гарнитурами и таким приятным видом из окна. Я не задавала вопросы ни о чём – ни о тебе, ни о ребёнке, ни о том, как
